Я остался стоять у двери, не выказывая своего присутствия. Иван Ильич сел рядом, не снимая перчаток, пристально посмотрел на мнимого больного:

— Дубинин под арестом.

Майор не сразу отреагировал. Только слегка приподнял бровь:

— По какой причине?

— Обоснованное подозрение в передаче сведений неприятелю. Его не казнят. Пока. Мы следим за развитием событий.

Пациент лазарета на секунду опустил взгляд. Почти всхлипнул по-детски:

— Вы думаете, он действовал один?

— Не думаю. Но пока он молчит. И мы дадим ему повод продолжить молчание. Нам нужно знать, с кем он связан. Думаю, вы понимаете, к чему я клоню?

Говорухин выдержал паузу и тихо произнес:

— Я понимаю. И я не он.

— Это вы нам докажете делом. Вы нужны нам, господин Говорухин. Но не ошибитесь в следующем шаге.

Иван Ильич поднялся. Обернулся на выходе:

— В нашем деле, господин майор, предательство — это только первый слой. А второй слой — те, кто предателям верит. Я надеюсь, вы не из них.

Иван Ильич с помощью писаря составил документ о переводе подпоручика «по болезни», передав его одному из старших адъютантов графа Зубова, чтобы при случае тот передал бумагу Потемкину. В дороге Дубинин не проронил ни слова.

Я вернулся в канцелярию уже под вечер. Сумерки ползли вдоль стен, пряча лица солдат за пятнами света от факелов. Канцелярская рутина вернулась с удвоенной силой — Кутузов поручил мне разобрать донесения за последние трое суток. Десятки бумаг, рапорты от дозоров, от коменданта порта, от дежурных по гарнизону, — все это ложилось на мой стол, как осенние листья на мокрую мостовую.

Я почти машинально перечитывал очередной рапорт, когда в палатку вошел Матвей Иванович Платов. Иван Ильич рассказал ему всю историю с подпоручиком. С долей шутки спросил:

— Как самочувствие, господин Довлатов?

— Работа лечит, Матвей Иванович.

— Верно. Только не забудь при этом ужинать. А то у нас с тобой одна беда — голова работает лучше, чем желудок. — Он усмехнулся, пододвинул ко мне поднос. — Повар передал. Суп, хлеб и компот. Уверяет, что с вишней.

Я благодарно кивнул. В жестяной миске пахло чем-то домашним.

— Что скажете по поводу почерка Дубинина? — спросил я после паузы, протягивая шифрованную записку.

— Умело. Не солдат. Слишком осторожен. Значит, писал не сам. Или же — профессионал.

— Значит, он не один?

Платов взглянул на меня так, будто уже слышал эту мысль в своей голове.

— Конечно, не один. Но если мы поторопимся, выпустим из рук сеть, не вытащив ни одной рыбы. Потому вы и отправили его в Петербург. Там он будет изолирован, но не мертв. А мертвые не делают ошибок. — Он поднял палец. — А вот живые — делают.

Он развернулся к выходу. В дверях добавил:

— И не забывай, Григорий. Петербург — это тоже поле боя. Только без барабанов.

На четвертый день после отправки Дубинина прибыл гонец от Зубова. Бумага, скрепленная личной печатью графа, подтверждала прием подпоручика в секретную канцелярию по распоряжению Потемкина. Все было устроено гладко. Даже слишком.

Я задумался: если Говорухин связан с Дубининым, каков будет его следующий шаг? Он слишком осторожен, чтобы действовать сгоряча. А если догадывается, что мы не поверили в случайность?

Тем временем Кутузов все больше погружался в роль коменданта. Он принимал донесения, проверял снабжение, лично обходил склады с провиантом и боеприпасами. Несколько раз в день навещал госпиталь — короткие, молчаливые визиты, больше для себя, чем для офицеров.

— Я не привык бросать своих, — сказал он однажды. — Ни в бою, ни после.

Иногда мы с ним просто сидели вечером над картами. Камин потрескивал, у стен стояли заряженные ружья, за шторами посапывал ветер. Я смотрел, как он проводит пальцем вдоль Дуная, вырисовывая новую линию укреплений.

— К весне турки не отступят, — сказал он вдруг. — Их надо будет вытеснить. Жестко, бесповоротно. Ты готов?

— Я уже на этой войне, ваше сиятельство.

— Быть на войне и понимать ее — не одно и то же, — пробормотал он. — Учись, Григорий Николаевич. Время у нас еще есть.

Вечером того же дня я зашел в лазарет. Говорухин лежал, глядя в потолок. Бледный, с выбритой головой и свежей повязкой на плече, он больше напоминал монаха, чем офицера.

— Как ваше плечо?

— Лучше. Врач говорит, недели три — и снова в строю.

— Надеюсь, к тому времени вы определитесь, по какую сторону вы в этом строю, — тихо сказал я.

Он перевел взгляд на меня. Лицо не выражало ни гнева, ни страха. Только усталость.

— Вы считаете меня предателем?

— Я ничего не считаю. Пока. Но у меня есть глаза. И память. Вы были слишком близки с Дубининым. Слишком часто говорили о Петербурге. Слишком точно знали, где проходит линия наших егерей в ночь их исчезновения.

Он отвернулся к стене. Промолчал.

— Я дал вам слово, что его не казнят, — сказал я. — И я сдержал его. Но вы должны понять: я не ваш союзник. Я ваш наблюдатель.

Он тихо кивнул. Не открывая глаз.

— Мы еще увидимся, — добавил я и вышел в ночь.

Сумерки все гуще ложились на Измаил. Вдали плескалась река. Где-то далеко в степи перекликались дозоры. А я стоял на бастионе, глядя в черноту, за границей которой едва виднелись костры лагеря. Внутри я чувствовал, что за ней, за этой границей темноты, скрывается что-то неведомое. Более опасное. Более глубокое.

Но пока — тишина. И только факелы у стен шептали о предстоящей опасности.

К утру следующего дня я заметил, что Михаил Илларионович переменился. Он вновь стал собранным, решительным — таким, каким я его знал еще во время штурма. Утренний чай он выпил в одиночестве, перечитывая донесения, а затем приказал позвать меня.

— Надо привести бумаги в порядок. И отослать, наконец, рапорты в Петербург. Меня всё это начинает утомлять.

Я уселся напротив и стал вписывать под его диктовку подробности: итоги учений, распределение заслуг, жалованье офицерам, состояние запасов, потребности в лошадях. Порой он злился на собственную забывчивость, а порой вдруг вставал и подходил к окну:

— Вот ты думаешь, зачем они молчат? Ни турки, ни австрияки. Тишина. Так не бывает…

— Может, перегруппировка?

— Может быть. Но мне не по себе от этой паузы. Тихо бывает только перед бурей. Запомни это.

В это утро к нам заглянул Платов. С порога он начал громко:

— Здравия вам и долгих лет, Михайло Илларионович! А ты, Григорий, тоже тут? Хорошо. Послушайте…

Он заговорил с необычной для себя горячностью: рассказывал о движениях отрядов в глубине степи, о том, как казаки засекли новых лазутчиков, как несколько обозов с боеприпасами двинулись в сторону береговой линии.

— Это мы знаем, Матвей Иванович, — ответил мой хозяин в лице коменданта. — Дозоры постоянно докладывают. — Повернулся к писарям. — А пока соберите бумаги. Передайте всю канцелярию моему преемнику, — он усмехнулся. — Пусть теперь он ломает голову над всей этой чертовой волокитой. Мы отбываем в Санкт-Петербург.

Так началась последняя неделя нашего пребывания в Измаиле — неделя тревог, догадок и скрытой подготовки к следующему шагу.

А через неделю, ранним утром, под звон подкованных копыт, глухие выкрики денщиков и скрип телег, мы покинули Измаил. Со мной ехали Иван Ильич, Платов, денщик Прохор, а позади нас — в крытой повозке, молча, с повязкой на плече — майор Говорухин. Его переправляли в столицу отдельно от нас. Кто переправлял, по чьему указанию? Этого не ведал ни я, ни Платов, ни Иван Ильич. Видимо, тайный потакатель из свиты Платона Зубова имел всесторонние связи.

Кутузову мы ничего не сказали.

Весь город облетела необычайная новость: императрица назначила генерал-поручика Кутузова чрезвычайным послом в Турции!

— Слыхали? — судачили обыватели на улицах. — Тот Кутузов, что взял с Суворовым Измаил, теперь у турок послом значится.