— А ко всему прочему, наш командир награжден Георгием третьей степени. Прошу ввести курьера, — повернулся он к ординарцам.

В помещение штаба вошел степенный посыльный, увешанный регалиями. Золотая цепь императорского двора придавал ему статус неприкосновенности при любом неприятеле. Следом вошли два пажа. Один нес в руках свиток грамоты с императорской печатью, второй в руках держал подушку, с которой свисала орденская лента. Подойдя к генералу-поручику, курьер поклонился. Под всеобщую бурю восторга, крики «Ура!» и овации, Иван Ильич, приняв из рук курьера орден, прицепил его к другим наградам Кутузова, среди которых уже красовался ранее заслуженный Георгий четвертой степени. Таким образом, я, как его адъютант, был обладателем «солдатского Георгия» из рук Суворова, а теперь мой хозяин стал кавалером высшей награды из рук самой императрицы. Скрепленная печатью грамота была тут же зачитана курьером под громогласные крики поздравлений. Прицепив орден, Иван Ильич обнял прослезившегося друга. Праздничный стол по такому случаю был накрыт всевозможными яствами. После грамоты курьер зачитал поздравления от Потемкина, князя Репнина, Суворова и прочих лиц императорского двора.

Когда гости разошлись, я вышел на улицу — перевести дух. В отдалении у палаток, где располагалась одна из егерских рот, заметил подпоручика Дубинина. Он стоял, сцепив руки за спиной, и пристально глядел в мою сторону. Секунду спустя он резко отвернулся.

Что-то в этом взгляде мне не понравилось. В нем было не просто раздражение — скорее холодная, выверенная неприязнь. Словно в этом человеке копилась затаенная обида. Но за что?

Я попробовал припомнить. На учениях Дубинин командовал фланговым отрядом и поначалу действовал слаженно. Однако на второй день учений его люди допустили критическую ошибку — выдвинулись преждевременно, чем сорвали замысел «обороны» и попали под «артиллерийский огонь». Кутузов сдержанно выразил неудовольствие, а я, как наблюдатель, лишь зафиксировал это в рапорте. Мог ли он затаить зло на меня — просто за объективность?

А может, дело было в другом? Накануне учений один из солдат его роты был замечен за разговорами с подозрительным типом — вроде бы ни о чем, но я донес Кутузову, и тот дал команду следить за передвижениями. После чего трое лазутчиков были задержаны у старого рыбачьего причала. Один из них, истекая кровью, признался, что схему расположения наших постов им передал некий «молодой русский офицер с лихим усом». Тогда мы решили, что это — враг, замаскированный под русского. Но теперь, вспоминая черты Дубинина… волосы на загривке шевельнулись.

Я внезапно понял — надо быть начеку. И вспомнить, с кем он связан, откуда прибыл, кто его рекомендовал. Что-то в этой истории складывалось в тревожный узор. И я чувствовал — за этой тенью скрывается угроза, которая может ударить не только по мне, но и по Кутузову.

Вечером я попытался заговорить с Михаилом Илларионовичем, но тот был устал, пил чай с лимоном и просил не тревожить его до утра. Я отложил разговор — и тем хуже для меня.

Ночью меня разбудил шум шагов и голоса у палатки. Я выскочил в мундире. Сабля сама оказалась в руке — и тут же столкнулся с денщиком Прохором.

— Барин, беда! В карауле поднята тревога! Утром при проверке отсутствует целая смена егерей. Пропали вместе с лейтенантом, которого к ним приставили на ночь. Следов нет — как сквозь землю!

Я застыл. В голове пронеслось одно имя — Дубинин.

До рассвета оставалось не больше двух часов, когда я снова оказался у штаба — полуодетый, с сумбурными мыслями и липкой испариной на лбу. Караульные действительно подтвердили: исчезла вся смена егерей — семеро человек, вместе с молодым лейтенантом Вышеславцевым. Ни следа боя, ни крика, ни выстрела. Просто исчезли, словно провалились под землю.

— Проверили рвы? Близлежащие овраги? — спросил я унтер-офицера в дозоре.

— Всё прочесали, господин Довлатов. До последней ямы. Ни трупов, ни крови, даже гильз пустых нет.

Кутузова я поднял сам. Прохор укоризненно проворчал, наливая воду в таз. Михаил Илларионович в качестве коменданта спал сейчас мало — тревожили заботы. Он быстро оделся, промыл лицо и, не дождавшись доклада, вышел ко мне:

— Говори, Гриша.

Я изложил все, что знал. Ни один мускул на его лице не дрогнул. Только после короткой паузы он произнес:

— Действовать нужно быстро. Не верю я в такие совпадения. С чего начнешь?

— С Дубинина, ваше превосходительство. Прошу разрешения допросить его первым.

Кутузов на секунду задержал на мне взгляд:

— Действуй. Только осторожно. Если это не он — подорвем доверие к офицерам. А если он… — Михаил Илларионович чуть помедлил, — … тогда ты знаешь, что делать.

Я знал. И еще до конца не верил, что это действительно возможно.

К палатке подпоручика я подошел на рассвете. Он не спал. Сидел, не раздеваясь, и читал какую-то записку при свете фитиля. Услышав шаги, вздрогнул и попытался спрятать бумагу в вещмешок. Я вошел без стука.

— Доброе утро, господин Дубинин.

Он тут же вскочил, подтянулся, но взгляд его скользнул куда-то в сторону.

— У нас неприятность. Исчезла смена егерей. Вы ведь несли службу поблизости?

— Так точно. Но ничего странного не заметил.

Он говорил ровно, а пальцы мелко подрагивали. Я знал, на что смотреть. И главное — знал, как давить.

— Это плохо. Потому что Кутузов приказал собрать все свидетельства. И начать с тех, кто был вблизи места исчезновения. Вы, к слову, в числе первых. А еще я хочу понять, как в ваши руки попала вот эта записка.

Я вынул клочок, который едва успел вытащить из его вещмешка. Текст был короток, на турецком. Языка я не знал, но знал шифры. Один из таких текстов мы уже перехватывали зимой — у лазутчика. Иван Ильич тогда сделал перевод с помощью турецкого перебежчика.

Дубинин побледнел.

— Вы не имеете права… Это личное!

— Это предательство, если вы не объясните.

Он бросился к выходу. Я был готов. Удар ногой по колену — и подпоручик рухнул с коротким криком. У палатки появились казаки. Я приказал заковать его в кандалы и доставить к Кутузову.

Той же ночью мы узнали: Дубинин действительно вел переписку с турками. Его завербовали, когда он служил при одном из петербургских канцеляристов. Он передал туркам схему лагеря, расписание смен, и, главное — планы маневров. Именно по его наводке лазутчики проникли в Измаил до начала учений.

Однако допрашивать мы его не стали. Иван Ильич после беглого изучения записки сменил решение.

— Не годится, Григорий! Если он завербован, он молчит намеренно. Надо проследить, кто выйдет на связь. Сам подумай: курьера не ловят — ловят адресата.

Устроили ловушку. Записку переписали, припрятали в плащ Дубинина и пустили слух, что его перевели в тыл — якобы под домашний арест по подозрению в контрабанде. На самом деле его держали в отдельном подвале в башне. Михаил Илларионович в это время занимался рутинной работой. Через два дня взяли лазутчика. Он пришел ночью, по условному знаку, который Дубинин сам и предложил за несколько дней до этого. Курьер был турком, но говорил на хорошем русском языке. И главное — при нем оказалась карта. Наша. Схема лагеря, смены часовых, направления маневров.

Вот теперь сомнений не осталось. Но казнить Дубинина сразу — значило бы потерять нить. Мы объявили, что его перевели под стражу в Бендеры. На самом деле — оставили в подземелье.

— Он еще пригодится, — сказал Иван Ильич. — И если с Говорухиным он заодно, то скоро проявится нечто большее.

В тот вечер я смотрел на тьму над Дунаем и думал: сколько таких, как Дубинин, среди нас? Сколько молчат, ждут момента? Война продолжается, но теперь она уже не только снаружи, но и внутри.

И самое тревожное: я понял, что под удар может попасть не только армия — но и сам Кутузов. А с ним — и Россия.

На следующий день Иван Ильич лично направился к лазарету, где лежал майор Говорухин. Оказывается, во время учений он был якобы ранен. Кто-то из гусар условного «противника» заехал ему в плечо деревянным прикладом, заменяющим настоящие ружья. Под скрытые улыбки офицеров Говорухина отправили в лазарет. Его ушиб на плече заживал, но лицо оставалось бледным, а в глазах — настороженность.