Прошло несколько дней. Иван Ильич с Кутузовым сидели на террасе, чай был с корицей и мятой, ночной воздух — прохладным. Вдоль улицы проходил караван — ослы, верблюды, и звон колокольчиков слышался за версту. Я чертил в блокноте какую-то схему простейшего прибора в быту. Иногда я исподтишка подсовывал разработки своего времени хозяину, и он уже, похоже, привык к моим чудаковатостям. В его глазах я был Кулибиным или «нижегородским Архимедом», как его называли в России.

— У таких городов, как Константинополь, — отпивая чай из блюдца, поделился Кутузов, — есть одна особенность. Они ничего не забывают. Все, что ты здесь скажешь, милый Иван Ильич, тотчас обрастет слухами. А все, что промолчишь, — догадками. Так что молчи умно.

Иван Ильич усмехнулся:

— Значит, искусство молчания важнее красноречия?

— Молчание — язык дворцовых лестниц. А еще выживания.

На следующее утро Михаил Илларионович сел за стол в кабинете и велел мне взять перо.

— Пиши, Григорий. Для ея величества государыни-матушки.

Прошелся вдоль окна, за спиной у него плясали отблески фонаря с улицы. Голос был негромким, но точным:

— Настроения здесь текучи, но камень под ногой пока русской стороной. Предлагаю не отступать. Кутузов.

— Все? — спросил я.

Он кивнул.

— Всё. В словах — меру. В Турции — слухи. В Петербурге — глаза. Так лаконично учил меня Александр Васильевич. Он знал, что императрица не любит длинных посланий. Но уважала тех, кто в двух строках мог передать политику.

Я вышел на улицу. Воздух был густым, пыльным, с примесью соли и дыма. Где-то в холодной столице крутились интриги, а здесь, в этих кварталах, торговцы раскладывали инжир, дети гоняли тряпичный мяч, старик на углу варил кофе — точно так, как вчера.

Про себя я отметил, как в посольстве, по моей схеме, начались работы над новыми полками для документов. Старый татарин и русский столяр пилили, строгали, отмеряя длину точно по моей бумаге. Никаких слов. Просто дело пошло.

— У вас, корнет, с фантазией, — кивнул Кутузову на меня полковник Хвостов, проходя мимо с кипой бумаг. — Глядишь, наведем тут порядок похлеще немцев.

К вечеру я выехал в сопровождении Прохора на окраину — отвезти бумаги в бухарестскую контору. Все прошло тихо. Мы миновали базар, городские ворота, пересекли мост через цистерну с греческой надписью.

Уже за чертой Галаты, на одной из окраинных улиц, нас остановили. Конный чиновник в красной чалме и с надменным лицом перегородил путь.

— Господин из Русского посольства? — спросил он по-французски.

— Да, — ответил я.

Он протянул сверток.

— Тогда это для вас. От одного старого знакомого. Он велел передать только вам — и немедленно.

Я взял. Бумага была плотной, с печатью, не принадлежавшей ни султану, ни визирю.

— Кто просил передать?

Чиновник пожал плечами и ударил коня. Уже через мгновение его и след простыл.

Я развернул сверток. Прохор удивленно уставился на незнакомые буквы. Читать по-гречески я уже кое-как научился. Как, впрочем, и по-турецки. Должность обязывала. Иногда по ночам зубрил оба алфавита. А еще попутно изучал французский. Английский засел у меня в памяти со школьной скамьи. Записка как раз была на греческом. Внутри короткий текст:

«Скоро вы получите приглашение. Откажетесь — пожалеете. Примете — пожалеете втройне. Но это будет шаг к истине. Спирос».

Опять этот Спирос, — мелькнуло у меня. — Да кто ж, черт возьми, он такой?

Хозяину пока ничего не сказал. А Прохор просто не понял, о чем шла речь в секретном послании.

Тем временем, осмотревшись в Константинополе, Кутузов начал устанавливать непосредственные взаимоотношения с турецкими сановниками. Он делал это по восточному обычаю: рассылал им подарки.

Еще в пути приходилось обмениваться сувенирами с местными властями, но там попадалась одна чиновничья мелочь, поэтому дары были незначительные: серебряная табакерка или мех лисицы, а то и наши пресловутые матрешки.

Правда, в Яссах секунд-майору Резвому пришлось вынуть из заветных посольских сундуков золотые вещицы: господарь Молдавский, относившийся неприязненно к русским, хотел теперь подольститься к посольству и не поскупился на подарки. Кутузов приказал отдарить господаря.

— Пускай потешится, помилуй бог! «Дабы не дать ему превозмочь нас в щедрости и великолепии», — так он потом написал государыне.

И все бы шло по устоявшимся восточным правилам — чай, меха, улыбки, если бы в тот же вечер, вернувшись в посольство, я не увидел на письменном столе новый конверт.

Он лежал там, будто давно ждал меня. Печать была та же. Имя — все то же.

Спирос.

В Константинополе жизнь шла своим чередом. Кутузов быстро освоился в роли посла. Прирожденный наблюдатель, он с живым интересом вникал в тонкости восточного этикета, изучал повадки визирей и высоких чинов, запоминал имена и связи, разбирался в интригах, которые плелись тоньше паутины. Каждое утро он начинал с доклада своего переводчика Ахмета-бея — сухого и педантичного, отлично говорившего на всех нужных языках. Ахмет аккуратно перечислял, кто с кем встречался в Порте, кто чем был недоволен, кого подкупили, кого забыли пригласить на ужин.

Кутузов слушал, держа в руке чашку с кофе. Щурил здоровый глаз. Я вносил правки в текущие записи. Не перебивал, но в нужный момент поднимал бровь — и Ахмет уточнял, помня все наизусть. Русское посольство напоминало вавилонскую башню: в коридорах толкался разный люд, пахло специями, мускусом и бумагой. По утрам приходили ходатаи — кто с жалобами, кто с просьбами, кто с доносами. Иногда приносили подарки — корзины фруктов, курительные трубки, дорогие ткани. Кутузов принимал все с невозмутимым лицом, передавая подношения секретарю, а людей — мне, поручая выяснить суть. Доводилось разбирать мелкие скандалы: то наш купец поругался с турком в порту, то кто-то из охраны подрался с янычарами. Кутузов был непреклонен — виновных наказывал, но чужих не выдавал. Потому и уважали его даже враги. Поучал меня в минуты передышек:

— Гришенька, вот так надо себя вести в высокой политике, голубчик. Начинать с низов, а оканчивать верхами.

Особое внимание уделял безопасности. После недавнего покушения на французского посланника, мы с Иваном Ильичем удвоили стражу, запретили ходить по городу без сопровождения и велели готовить пищу только в своем кругу. Турки посмеивались, но знали: «русский паша бдителен, как шакал у костей». Такое выражение я записал себе, услышав его от Ахмета.

Вечерами хозяин принимал гостей — турецких чиновников, европейских консулов, визитеров с Балкан. Все было скромно, по уму. Чисто, сытно, немного вина, пара фраз по-французски, анекдоты, немного политики. Часто гостем становился некий Мустафа-ага, давний знакомец Кутузова по войне. Я помнил его еще по Очакову. Михаил Илларионович ценил его дружбу. Подолгу сидели молча, пили чай и курили. Говорили мало, понимая друг друга без слов. Мустафа хвалил посла:

— Ты в Порте — как камень в воде. Видно, но не сдвинуть.

Кутузов усмехался:

— А ты — как вода в сосуде. Прозрачен, но недоступен, пока не нальешь.

Оба смеялись. Работа кипела. К весне Кутузов уже знал, какие паши находятся под влиянием французов, кто симпатизирует англичанам, кто двуличен, а кто просто жаждет наживы. Он отправлял в Петербург регулярные донесения, из которых складывалась целостная, хотя и тревожная картина: Турция качалась между Россией и Францией, как неустойчивый корабль, и в любой момент могла опрокинуться. Пахло новыми приготовлениями к войне. Тут посол был бессилен. Вся политика решалась на европейском уровне: на уровне государей, королей, императоров.

В один из дней султан Селим Третий принимал нас в Блистательной Порте — при дворе Топкапы, где у ворот стояли янычары в жемчужных тюрбанах. Я открыл дверцу кареты. Посол с поверенным в делах вышли к ступеням. Кутузов, бодрый и опрятный, поправил шарф, повязанный поверх мундира: