Мне было странно видеть рядом две несовместные, несуразные пары: двух детей, всерьез стремящихся играть в любовь, и шестидесятитрехлетнюю женщину со своим двадцатипятилетним возлюбленным. Хотя, чему удивляться? Все это я знал из источников своего времени.

Во время перемены блюд, когда лакеи выставляли на столы новые столовые приборы, я заметил, как Платон Зубов с большим оживлением говорит с прелестной молоденькой принцессой, чем с величественной, но старой императрицей.

Александр же был всецело поглощен своей красавицей невестой, которая держала себя скромно, с достоинством.

В детских голубых глазах Александра уже играли совсем не детские огоньки.

В конце ужина Екатерина тепло попрощалась с Кутузовым. В честь него заиграл тушью оркестр.

Мы отбыли на санях домой.

На рассвете Петербург был бледен, как больной после горячки. Снег мягко ложился на крыши, а в переулках уже слышались деревянные полозья — город просыпался.

У нашего дома на Васильевском острове стояли готовые сани. Прохор хлопотал с багажом. Федор Ростопчин проверял бумаги и сопровождающих. Кутузов стоял у крыльца, застегивая меховую шубу.

— Все ли погрузили? — спросил он у Прохора.

— Все, ваше превосходительство. И коробку с часами, и карту шелков, и тот турецкий кинжал, что вы указывали.

— Хорошо. Где Гриша?

Я подошел, поправляя воротник.

— Здесь. Готов.

Кутузов смотрел на сугробы, на серое утро. Хмыкнул:

— Вот раньше, перед штурмом — сердце гудело. А сейчас — будто льдом стянуло.

— Справимся, ваше высокопревосходительство!

— Значит, поедем через Новгород. Потом — по зимней дороге до Ярославля. А оттуда — на юг, через Курск. В Одессе нас ждет фрегат. Но сначала заедем на Гатчину. Мне там надобно кое-кого повидать.

Подошел Федя Ростопчин:

— Все готово. Можем ехать.

Простившись тепло с родными и близкими, мы тронулись.

На следующий день Михаил Илларионович поехал к «гатчинскому помещику» — так называл себя великий князь Павел Петрович после того, как в 1783 году поселился в Гатчине.

Екатерина купила у братьев Орловых мызу, расположенную в сорока двух верстах от Петербурга, и подарила ее наследнику. Со своими живописными озерами, холмами и прекрасным парком, местность была действительно недурна.

Как я помнил из истории, Павлу Петровичу Гатчина пришлась по душе, и он зажил здесь, уйдя в личную жизнь, потому что мать ревниво не допускала его ни до каких государственных дел. Поселившись в Гатчине, великий князь завел в Гатчине свое войско. Салтыков потакал ему во всем. Кавалергарды, пушки, муштрование солдат, даже полк кавалерии — все это стало главным занятием наследника престола, томящегося в безделье. Павел страдал от нехватки баталий.

— Собирать войско! — командовал он с утра свите. — Палить из единорогов! Вести каре, как водил великий Фридрих!

Во всем этом мне казалось, что наследник подражает некогда безумному Петру Третьему — у того тоже были солдаты, правда, оловянные. А Павел Петрович был помешан на всем прусском. Он боготворил прусского короля Фридриха, копировал его одежду, походку и даже посадку на лошади, но ездил хуже короля: робел. Свое гатчинское войско он обучал на старинный прусский лад. Солдаты роптали на букли, смазанные воском. Узкие мундиры мешали движениям. Весь стиль, введенный Потемкиным, был убран к чертям. Каждый въезжающий в гатчинские владения Павла словно попадал на другую планету. Все дороги перегораживали черно-красно-белые шлагбаумы. В полосатых будках окликали часовые:

— Кто едет?

— Куда?

— Откуда? Показать документ!

Там и сям торчали такие же полосатые дорожные столбы. Встречные солдаты резко отличались по виду от солдат русской армии: они носили смешные, точно крысиные хвосты, косички, громоздкие, нелепые треуголки и были одеты в тесные, неудобные прусские мундиры времен фельдмаршала Миниха.

Когда миновали первый заградительный шлагбаум, Гатчина встретила нас промозглой тишиной. Сквозь замерзшие ветви парков едва просматривались тусклые огни дворца. Было в этом всем что-то театральное, будто натянут занавес, и вот-вот начнется представление.

— Пожалуйте, барин, формуляр проезда, — перекрестили штыки караульные.

Кутузов сидел в карете, закутанный в шинель, временами бросая взгляд на окна дворца. Платов, нахохлившись, глядел в сторону. Иван Ильич перекладывал за пазухой письма и что-то шептал себе под нос. Я мерз. Протянул бумаги. Начальник караула посветил масляным фонарем. Сверился со списком. Увидев в глубине кареты регалии генерала, козырнув, пропустил.

— Гриша, — тихо сказал Кутузов, — запомни этот день. Сюда возвращаются нечасто. И неохотно. Как в дурной сон.

Карета подкатила к мрачному огромному зданию. Черные окна зияли провалами глазниц. На лестницу высыпала придворная челядь. Великий князь Павел Петрович ждал нас. Мы шли через анфилады комнат, почти пустых, в полумраке, и дворец казался музеем, забытым сторожем. Все тут было каким-то бутафорским на мой взгляд, ненастоящим. Как будто с чужого плеча: мундиры на вешалках, картины — фальшивые, лица у слуг — застывшие, деревянные. Тишина такая, что шаги отдавались у меня внутри гулким эхом.

Войдя в приемную, Кутузов не изменился в лице, но я заметил, как он сжал кулак.

— Михаил Ларионович! — Павел Петрович почти бросился к нему, — да вы загорелы! От крымского солнца или от северного ветра?

— От собственной стыдливости, ваше высочество, — поклонился Кутузов. — Стал краснеть от каждого комплимента.

Павел усмехнулся, повел в кабинет. Платов и Иван Ильич остались ждать. Я — за генералом. При свете лампад павловское лицо было изможденным, но глаза — живыми, цепкими.

— Слышал, Михаил Ларионович, что вы теперь посол. Ну-ну. Сила духа — в умении молчать, когда лучше прокричать, — сказал он, будто сам себе.

Кутузов чуть кивнул.

— Григорий — мой адъютант, — представил меня. — Мозги у него острые. Иногда пугает.

— Что ж, — Павел смерил меня взглядом, — такие и нужны в наше время.

Рассмеялся. Я промолчал.

Потом мы прошлись по Гатчине. Павел показывал свои парадные шлагбаумы, солдат в нелепых треуголках. Вновь введенные косички и прусские мундиры, которые казались на них не одеждой, а насмешкой, вызвали и моего хозяина тоску по Потемкину. Все было слишком аккуратно. Чересчур прямолинейно. Чересчур правильно. Даже камни на дорогах — вымощены по циркулю.

— Строю войско, Михаил Ларионович, — говорил он с жаром. — По образцу, как у Фридриха. Вы ведь видали его? Славного моего кумира?

Кутузов едва заметно улыбнулся:

— Видал, ваше высочество. Он тогда чихал и ругался, потому что нюхал табак, а его мундир был весь в пятнах. И в дырках, где моль завелась.

— Но каков был полководец! — Павел всплеснул руками.

— Строг, холоден, расчетлив… и одинок, — тихо сказал Кутузов. — Уроки у него — дорогие. Но полезные.

Вернувшись к обеду из смотра солдат, свита Павла разместилась внутри пустой залы. Нас посадили за скромный стол. Мария Федоровна, мягкая, будто заботливая гувернантка, расспрашивала Кутузова о детях. Платов, хоть и не любил придворных церемоний, держался спокойно. Иван Ильич ел, как на поле — быстро, без шума.

И тут я впервые увидел капитана Аракчеева. Он сидел чуть поодаль, в тени, сгорбленный, как будто стеснялся своего роста. Уши у него торчали, нос был мясистый, и глаза… холодные, как лед на дне колодца.

— Это человек, умеющий носить панталоны, — сказал Павел, кивая на него.

Я не сразу понял, что это комплимент. Кутузов фыркнул.

— Присмотритесь к нему, Михаил Ларионович, — продолжил Павел, — с ним вы уж точно наведете порядок. Он муштру любит. Почти как я фалангу.

Аракчеев чавкал, дул на суп, ел с жадностью. Ложка так и мелькала в руке. Без салфетки, неряшливо. Казалось, он впитывал пищу вместе со звуками. Я не спускал с него глаз. Что-то было в нем… тревожное. Слишком бесстыдное для простого капитана.