Пока они взлетали на качелях и падали вниз, Катя прижалась к кавалеру. Он невольно поцеловал ее в прохладную от легкого морозца румяную щечку:

— Катенька, моя дорогая! Катенька!

Катя обернулась к нему и сказала с укоризной:

— И обязательно целоваться на людях? Разве иначе нельзя?

— Значит, ты любишь меня? — зашептал Кутузов.

Он не чувствовал больше ни взлетов, ни падений.

— Люблю, Мишенька…

— Когда же обвенчаемся?

— Завтра уже нельзя: великий пост. Придется обождать красной горки. Тогда и повенчаемся, — говорила она, и ее черные глаза сияли от счастья.

Качели остановились.

Надо было с небес спускаться на землю.

Все это я видел, распознавал их беседу по губам. А может, подсознательно угадывал в своих мыслях. Выходит, что? Выходит, я стал невольным свидетелем их брачного договора? Так получается? Ну, чудеса, черт возьми…

После признаний в любви на празднике Масленицы прошло какое-то время. Отпуск кончился, мы вернулись в войска. Над русским лагерем у Очакова стояли облака пыли. Армия фельдмаршала Потемкина располагалась одним громадным каре на пшеничных полях, истоптанных повозками, людьми, лошадьми. Пушки с обозами стояли в середине каре. Пока шла разгрузка провианта, пушки выдвинули на передовую.

— Айда, ребята, взялись все вместе! — наваливались солдаты на лафеты. Ржали кони. Увязали в глине телеги.

— За Россию-матушку!

— За князя Потемкина! Э-эх, ухнем! Сама пойдет!

Ветер, дувший из степи, поднимал тучи песку. Набивался в рот, уши, нос. Палаточный лагерь был покрыт песчаным облаком. Даже роскошные шатры фельдмаршала не избежали общей участи, хотя стояли в середине каре. Когда русские полки становились вокруг Очакова, Потемкин, смеясь, заметил:

— Да вы меня, братцы, совсем зажали со всех сторон!

В ответ раздавалось:

— Сейчас, ваше сиятельство! Гренадеры, прими вправо! А ну, подвиньтесь малость!

Солдаты любили фельдмаршала: Потемкин заботился о них. Он уничтожил ненавистные букли и косы. Тесное прусское обмундирование заменил на русский мундир. Запретил офицерам бить солдат.

Полки отодвинулись от палаток фельдмаршала, чтобы густые армейские запахи — поношенного белья и плохих солдатских желудков — не так били в нос командующему.

Крепость Очаков была охвачена армией князя плотным кольцом.

Сам Очаков — с каменными башнями и батареями — стоял на крутом мысу, на берегу Черного моря с Днепровским лиманом. Волны накатывали на его каменистые стены, с которых глядели триста орудий. Перед старой крепостью тянулись рвы, волчьи ямы, начиненные минами.

Крепость была единственной надеждой турок. Крым, ставший русским, не давал им покоя. Турки считали, что Очаков поможет им вернуть утраченную славу Порты. Очаков запирал выход к морю из Днепровского лимана, у которого русские построили город Херсон.

И 13 августа 1787 года Турция объявила войну России.

Как писала Екатерина Вторая: «Дадим звону блистательной Порте!».

Потом была Кинбурнская баталия 1787 года. Это было одно из сражений, когда наши войска под командованием генерал-аншефа Суворова разбили турок на Кинбурнской косе. Первого октября мы высадились с крупным десантом. До этого турецкий флот в течение сентября 1787 года обстреливал Кинбурн и выявлял огневые точки наших войск. Во время высадки турок я сопровождал своего хозяина, когда он спешно направлялся к командующему. Суворов находился в церкви по случаю праздника Покрова Пресвятой Богородицы. Он приказал не открывать ответный огонь и ждать пока высадятся все турецкие войска. Сам в это время продолжал слушать литургию. Спокойствие Суворова придало уверенности в себе русским воинам.

— Вот, Гриша, каким надобно быть командиром! — восхищенно поделился со мной Кутузов. Поравнявшись со своими солдатами, велел им тихо ждать, не выказывая агрессии. Это должно было усыпить бдительность неприятеля.

К часу дня, выкопав траншеи, турецкие войска подошли на близкое расстояние к крепости. В это время в Кинбурне было полторы тысячи человек пехоты, а ещё две с половиной тысячи стояло в качестве резерва в тридцати верстах позади. Когда турки подошли на расстояние двухсот шагов, последовал залп из всех орудий, и началась контратака. Отряд полковника Иловайского, обойдя крепость слева по берегу Черного моря, ударил с фланга, а затем Кутузов ударил во фронт. При этом сам Александр Васильевич был ранен картечью в бок и едва не был убит янычарами.

Суворов опрокинул турок в море. Из пятитысячного турецкого лагеря уцелело не более шестисот человек.

Я записал в дневнике:

«Победа при Кинбурне стала первой крупной победой наших войск в русско-турецкой войне 1787–1791 годов. Она фактически завершила кампанию 1787 года, поскольку турки в этом году больше не предпринимали активных действий».

А летом 1788 года армия Потемкина осадила Очаков.

В числе других войск у очаковских стен стояли любимые егеря Потемкина под командой генерал-майора Михаила Кутузова. С ним, разумеется, находился и я. Теперь моя ипостась Григория Довлатова имела статус адъютанта. Кутузов стал генералом!

— Подай-ка мне, Гриша, зрительную трубу.

Осмотрел из траншеи очаковское предместье, утопающее в садах. Сады виднелись в полуверсте от нашей передовой батареи.

Кутузов отдал мне приказ: во что бы то ни стало добыть «языка». Князь Потемкин хотел узнать расположение турецких мин у Очакова. По мнению Михаила Илларионовича, лучше меня это никто не мог сделать.

Турки пока не показывались. На левом фланге с утра стояла полная тишина.

С двумя егерями, умело используя местность, я подполз к одному из турецких окопов. Залегли. Стали слушать их крикливую речь. Где-то ухнуло одиноким выстрелом пушки. Крепость иногда постреливала по нашим редутам.

— Кого будем брать, вашбродие? — прошептал лежащий рядом егерь.

— Самого крикливого, — прошептал я шутливо в ответ. Сердце колотилось, готовое выпрыгнуть наружу, хоть я и не первый раз принимал участие в таких вылазках.

Как раз показался турок, увешанный регалиями, в цветастых штанах и чалме. Шел справлять нужду. Подождав, пока он отойдет от окопа, мы втроем, без лишнего шума, навалились на оторопевшего нехристя, заткнули кляпом рот — поволокли по земле. Вся вылазка туда и назад составила не более часа. Когда поставили на ноги перед Кутузовым, турок взвыл от ярости.

— Молодец, Гриша! — похвалил командир. — Напишу Катеньке, какой ты у меня отважный боец.

Турок еще что-то выл и кричал, когда над редутом засвистели пули.

— Очнулись басурманы, — хохотнул кто-то из солдат. — Заметили, что ихнего командира увели из-под носа. Сейчас начнется, ребята!

Громыхнуло со всех стволов. Русские гаубицы прошлись огнем по противнику так, что турки завизжали из своих укреплений. Кутузов махнул рукой. Батарея ударила по окопам, мешая туркам прийти на помощь убитым. Рой пуль засвистел над головами. Небо заволокло дымом. Ржали лошади, кричали солдаты с обеих сторон. Наши воины подзадоривали друг друга:

— Проклятый осман! В самый нос саданул!

— Ты курносый, не страшно!

Я перекатился в окопе ближе к хозяину. Тот стоял по пояс в пыли, щуря здоровый глаз. Отплевывался. Смеялся удачной артиллерийской атаке.

— Как мы их? А, Гришка?

Повернулся к солдатам:

— Давай, ребята! Не жалеть ядер. Выкурим оттуда османскую сволочь!

Турецкие батареи спохватились: поднялась частая пушечная и ружейная стрельба.

Кутузов собирался уходить к себе, но увидел, что к траншее из лагеря приближается группа генералов. Впереди, в шитом золотом фельдмаршальском мундире с орденами, в белых рейтузах, шел высокий, громадный князь Потемкин. Окружавшие его генералы пригибали головы. Пули так и свистели — похоже было, что поднялась на дыбы вся властительная Порта.