Вот бы когда пригодилась глобальная связь, — мелькнуло у меня в голове, пока рассматривал из коляски, как сносят столбы ограждений. — Хотя бы тот же старомодный телеграф. Не предложить ли Кутузову? И тотчас оборвал себя. С ума сошел, корнет Довлатов? О каком, к чертям собачьим, телеграфе может быть речь, если не изобрели еще электричества? До Эдисона нам еще по истории, как рыть тоннель чайной ложкой до Китая.

А между тем площадь перед Зимним дворцом была сегодня похожа на потревоженный муравейник. Кареты, экипажи, коляски, кибитки курьеров, верховые лошади полицейских и ординарцев, столпились впритык друг к другу. К главному подъезду тянулась длинная вереница карет. Пришлось ждать очереди, медленно продвигаясь в толпе.

Над площадью висел немолчный гул голосов, слышались веселые возгласы, смех. Смерть царя не печалила народ.

К нам протиснулся Иван Ильич. Сразу выдал новость:

— Вот вам дополнение к слухам, что я уже рассказал вчера. Как оказалось позднее, из братьев Зубовых особенно отличился старший, Николай. Когда заговорщики, найдя императора Павла спрятавшимся за ширмой, на секунду растерялись, Николай Зубов ударил императора.

— Хм-м… — поделился мыслью Кутузов. — А ты знаешь, Ванечка, когда-то он первый принес Павлу императорскую корону. — Вздохнул, махнув рукой обреченно. — А теперь первым принес ему смерть.

— Так точно, — подтвердил Иван Ильич. — Следом за Николаем Зубовым на царя кинулся полковник Яшвиль. Мстил за то, что Павел огрел его на вахтпараде палкой. Представляешь, Михайло Ларионович? Просто за то, что государь шлепнул тому по макушке.

— А что потом?

— А потом бросились все. И пошло-поехало! — сказал, улыбаясь, Иван Ильич. — Но версий сейчас много. Все заговорщики укрылись на время, а рассказы ходят такие: якобы государь вечером после нашего приема перенес постель в малую комнату на первом этаже — ту, где теперь бюро хранят. Стал бояться, запираться изнутри.

— Он не без оснований боялся, — заметил Кутузов.

— Да. Дверь заговорщикам открыл офицер из дежурной смены. В замке тогда был Пален, Зубов, Панин, и Беннигсен — этот немец в нашей службе, человек прямой, но не жалостливый. Ворвались без объявления. Павел спал. Проснулся от топота. Попытался спрятаться — одни говорят, за камином, другие — за портьерой.

— А стража? — спросил я.

— Кто-то успел договориться заранее. Подкупили. Оставили проход.

Он помолчал, оббил сапог об угол коляски. К дворцу по-прежнему было не протолкнуться.

— Павел не кричал сначала, — продолжил Иван Ильич, отпуская своего денщика. — Молчал. Лишь потом, когда Беннигсен начал зачитывать текст отречения, Павел будто прозрел. Вцепился в обивку кресла, заорал: «Я — отец отечества! Что вы делаете!» Зубов в ярости ударил его табакеркой. В лоб. Павел упал, но дышал. Тогда один из них — не знаю точно кто — набросил пояс. Начали душить.

— Душить? — переспросил я.

— Поясом. А может, офицерским платком. Тут уж кто как передает. Версий много, а с течением времени будет еще дольше, Гриша. Все происходило быстро, как мне потом передали через третьи уши. Кто-то пытался вырвать руку, кто-то бил его в грудь. Но умер он тихо. Без сцены. Потом уложили тело на постель, будто инсульт.

Иван Ильич перевел взгляд на толпу у дворца. Я открыл дверцу, помогая хозяину выбраться из коляски.

— И вот, знаешь, Михайло Ларионыч, — подал ему руку друг. — Никто из них так и не дрогнул. Ни Пален, ни Панин, ни этот немец. Только Зубов, когда уходили, выронил трость. А потом наутро все обернулось как нельзя красиво: «апоплексический удар». Как у простолюдинов бывает от жары или водки.

— А что Александр?

— Его вызвали сразу после трагедии. Подвели к покойному отцу. Якобы кто-то сказал: «Смотри, государь, вот теперь ты на престоле!» Говорят, он бледнел, шатался, как на ветру. Он ведь не ожидал смерти. Только отречения. И теперь эта вина — будто осела на нем, как пыль после пожара. Оттереть невозможно.

— А заговорщики?

— Все целы. Молчат, будто в рот воды набрали. Ждут своего часа, когда Александр призовет их к себе.

У меня воспоминания выстроились в хронологическом порядке. А ведь верно. Не пройдет и три дня, как звезда братьев Зубовых вновь засияет на небосклоне.

Но на этот раз сияние будет иным — резким, холодным, почти ослепляющим. И кто знает, кого ослепит первым…

Официально из истории, которую нам преподавали на школьной скамье, последствия убийства государя выглядели так:

Убийцы покинули замок в полной тишине. Была объявлена тривиальная версия — смерть от апоплексического удара. Наутро, 12 марта 1801 года, на престол вступил Александр I. Тело Павла было похоронено в Петропавловском соборе рядом с гробом его матери — Екатерины. Легенда гласит, что гроб Екатерины распечатали, чтобы символически примирить мать и сына. Заговор не был официально расследован. Заговорщики были либо отправлены в отставку, либо получили щедрые награды и посты. Александр I до конца жизни испытывал вину за смерть отца, что оказало влияние на его психологическое состояние. А убийство Павла стало первым успешным государственным переворотом в России XVIII–XIX века, завершившимся физическим устранением монарха.

Вся эта информация всплыла у меня в голове как бы сама собой. Откровенно говоря, я и сам не знал, откуда она появилась — мозг просто сгенерировал ее из какого-то давно забытого источника. Ведь, по сути, работая на заводе в своем времени мастером-станочником, я ко всему прочему еще и много читал. Интересовался историей, правителями, их приближенными и вообще всей жизнью России, начиная со времен Ивана Грозного. Вероятнее всего, какой-то материал убийства Павла отложился когда-то на задворках моей памяти, а сейчас просто всплыл в подсознании.

А события тем временем продолжали развиваться с поразительной быстротой.

…Прошло всего три дня. В Петербурге еще не смолкли траурные колокола, не остыл в морге труп убитого императора, а в малом зале Михайловского замка уже царил новый порядок. Александр Павлович, с лицом смертельно бледным, но держащим осанку, сидел в кресле, склонив голову. Братья Зубовы стояли по бокам, чуть в тени, а граф Панин и князь Пален маячили позади, за портьерами. Все напоминало закулисье театра, где спектакль еще не окончен, но роли уже расписаны для других.

Мы с Кутузовым вошли в зал с позволения охраны. Иван Ильич первым шагнул вперед, поклонился. Александр вздрогнул, на секунду, едва заметно. Михаил Илларионович молчал. Он не улыбался, как я заметил, не выражал ни скорби, ни сочувствия. Лишь встал, как стоял бы во время боевых действий — ровно, навытяжку. Не закрытый повязкой глаз смотрел прямо в лицо нового правителя.

— Ваша светлость, — тихо произнес Александр, — я счастлив, что вы остались.

— Я всегда там, где Россия, — спокойно ответил Кутузов. — И где ее можно удержать от падения.

Никто не ответил. И, пожалуй, это был самый честный момент за все пребывание при новом дворе.

На следующий день мы отправились на похороны. В воздухе висело что-то глухое, тоскливое. Говорили вполголоса. Звучало много: и «убили», и «грешный был», и даже «слава Богу». Придворные шли чинно, но уже обвешанные новыми орденами. Аракчеев, невесть откуда взявшийся, уже командовал как-то безапелляционно. Павел лежал с закрытыми глазами, но казалось — слышал все.

— А что теперь? — спросил я у Ивана Ильича, когда мы вышли на Неву.

— Теперь — Александр. Теперь Зубовы будут пробовать вернуться. Но не сразу. Подождут. Погреются. Понаблюдают, — он сплюнул под ноги.

— А мы?

— А мы, Григорий Николаевич, тоже пока обождем. Осмотримся. Что нам сулит новое правление? Но и про дела не будем забывать.

В последующие недели начался период невидимой войны. Александр, несмотря на юность, не был наивен. Он прекрасно понимал, кто и зачем приближался к его особе. Пален исчез первым — его отпустили «в отставку». Панин поседел в один вечер и ушел добровольно. А Зубовы — особенно Платон — вели себя так, будто не было ни заговоров, ни убийства, ни бессонных ночей накануне трагедии. Отвешивал поклоны, шутил с придворными.