— Как чуть начнет солнышко спускаться, отправить Кутузова в лагерь к командующему! — приказал лекарю генерал-поручик Мусин-Пушкин.

Через несколько часов четверо гренадер бережно несли на носилках своего тяжело раненного командира. Сзади шел я, потрясенный случившимся. Проводник Амар вел под уздцы лошадей. За нами следовало целое капральство московцев. Слышались вздохи горечи:

— Кабы на сутки раньше пришел естафет, никакого боя бы не было!

— И наш Михайло Ларивоныч был бы здоровый! А теперь кто знает, что будет?.. — сокрушались гренадеры.

Я шел рядом, держась рукой за носилки. Конечно, мне было известно из истории о первом ранении своего хозяина. Разумеется, я готовился заранее, что окажусь рядом. Но мне в голову не пришло, знать историю — это одно, а побывать наяву в разгар битвы — это другое.

…Прошло время. Кутузов выздоравливал. Я продолжать жить в качестве его ординарца. После ранения штат обслуги пополнился. Кроме денщика и меня появился писарь, а позднее и первый адъютант, Фёдор Васильевич Ростопчин. Но пробыл он в этой должности недолго, продолжая подниматься по иерархической лестнице. Вскоре я займу его место. С каждым повышением по службе у Кутузова будут появляться и другие помощники.

Михаил Илларионович, не зажигая огня, в раздумье ходил по комнате. Читать не хотелось — боялся ослепнуть зрячим глазом. Я находился в прихожей. Денщик чистил сапоги. Писарь раскладывал на столе документы. После боя с ранением в Крыму прошло три года. Подполковник Кутузов чудом остался жив. Не только вся русская армия, а вся Европа была в восторге от его выздоровления. Когда мы с Кутузовым, немного оправившись от раны, приехали в Петербург, императрица приняла его, наградила орденом Георгия 4-й степени и в январе 1776 года отправила лечиться за границу «на теплые воды». Лечился он в Лейдене, где был знаменитый медицинский факультет. Целый год мы прожили в Европе, путешествуя по Германии, Англии, Голландии и Италии. Год в моем понятии пронесся так же незаметно, как если бы я наяву перелистывал книгу. Сколько прошло времени в настоящем моем реальном мире, я мог только догадываться. День? Два? Здесь время событий могло растянуться на годы и годы, а в реальном мире данный отрезок исчислялся часами, а то и минутами. Я был просто «начинкой» в теле корнета. В конечном итоге, на ход истории это никак не влияло.

Точнее, пока не влияло…

Живя за границей, Михаил Илларионович имел возможность встречаться со многими видными людьми. В Берлине его принял прусский король Фридрих Второй, в Вене — знаменитый генерал Лаудон. Светила наук и врачи приказали беречь глаза, не утомлять их. После ранения правый глаз стал видеть плохо — как сквозь пелену. Поэтому Михаил Илларионович, любивший книги, вынужден был читать меньше, стараясь заняться чем-либо иным. В качестве чтеца теперь у него был я. По вечерам он опускал ноги в таз с горячей водой. Я присаживался рядом, читая вслух европейских авторов. Иные мне были знакомы по моей прежней жизни, других видел впервые. Обложки старинных переплетов приятно шершавили руки. Увлеченный чтением, я не всегда помнил, что нужно сохранять осторожность, чтобы не показать свои знания истории с высоты моих прожитых лет. Вот было бы здорово, если бы во время чтения я вдруг растворился прямо на глазах денщика, писаря и самого Кутузова. Не знаю, как бы это выглядело со стороны, но предполагаю, что так: сидел себе парень, читал, перелистывал страницы. Затем — БАЦ! — щелчок, вспышка! — РАЗ! — и пустота.

Нет Григория Довлатова. Где? Куда испарился?

Сегодня утром мы ездили с Кутузовым на набережную. До этого, чтобы предупредить разливы Невы, прежняя императрица Елизавета приказала устроить на месте Глухого протока канал. Проект канала она поручила сделать известному инженер-полковнику Иллариону Матвеевичу, отцу Кутузова, которого за ум все звали «разумной книгой» и который построил Кронштадтский канал Петра Первого. Из источников своего реального времени я помнил, что старший Кутузов сделал проект, но строить канал пришлось уже при Екатерине Второй. Новый канал назвали в честь императрицы Екатерининским. Потом на набережной Невы и Фонтанки, приступили к его облицовке. Там я впервые увидел инженер-генерала Илью Александровича Бибикова, сослуживца и приятеля отца Кутузова. Он считался лучшим военным инженером и одним из самых образованных генералов русской армии, служил начальником Тульского оружейного завода. Бибиков уже десять лет жил в отставке, но в свои восемьдесят сохранил ясность ума, будучи интересным собеседником. У старика инженера можно было многому поучиться. Однако не это тянуло к нему моего хозяина: у Ильи Александровича была дочь от второго брака — Катя.

Как я успел узнать, Михаил Илларионович знал Катю с детства. Он был на девять лет старше и потому привык считать Катю девочкой, которая всегда была худенькой, маленькой, но живой.

В годы ученья в Инженерном корпусе, когда Мише было пятнадцать лет, а Кате шесть, Миша держался с Катей снисходительно и дразнил ее «мышкой», а она не оставалась в долгу и звала его, конечно же, «Мишка-медведь». По словам хозяина, когда он делился со мной по вечерам своими воспоминаниями, потом он уехал в армию и несколько лет не был в Петербурге. Приехав как-то в отпуск домой, он с удивлением обнаружил в «мышке» большую перемену. Катя превратилась из невзрачной девочки в миловидную барышню. И вот сейчас, вернувшись из-за границы, он два месяца прожил в Петербурге, виделся с Катей, узнал ее ближе, поняв, что влюблен в нее по-настоящему.

— Пойдем завтра к Бибиковым? — спросил он после того, как я отложил читавшую ему вслух книгу. — Ивана Ильича возьмем с собой.

— Как угодно, — скрыл я улыбку.

Императрица Екатерина любила театр, покровительствовала ему. «Народ, который поет и пляшет, зла не думает!» — говорила она. Еще у нее было свое, самое любимое выражение, которое она повторяла на совещаниях: «Эх! Дадим звону Европе!». Петр слал в Европу артиллеристов и корабельщиков, Екатерина — танцоров и актеров. Императрица сама писала пьесы.

На одну из таких пьес мой хозяин и пригласил Екатерину Бибикову. Я сидел в ложе позади них. Иван Ильич усмехался в усы, следя не столько за сценой, сколько за неуклюжими ухаживаниями своего друга.

В эти дни, насколько я понял позднее, молодой Михаил Илларионович был особенно счастлив.

Потом был разлив Невы и наводнение. Стихия коснулась дома Бибиковых. Улицы и переулки, скверы и парки затопило водой. Река вышла из каменных ограждений, поднимаясь местами до вторых этажей.

— Ребята, навались! — кричали матросы.

Повсюду плавал утопленный скарб.

— Гриша! Быстро на ту сторону! Найди лодку! — послал меня Кутузов, озабоченный, как бы что не случилось с Катей.

Пока он лихорадочно собирался, оттолкнув денщика с начищенными сапогами, я подогнал лодку. Иван Ильич со своим ординарцем спустился по воде следом за нами. Их лодка была шире нашей. На веслах подплыли к домам. Кругом разруха. Наводнение захлестнуло половину Петербурга. Вокруг плавали вздутые тушки крыс, кошек, комнатных собачек. Трагедия коснулась и жителей. Несколько нищих захлебнулись в потоках. Вода хлестала из всех переулков. Причалив к крыльцу, Кутузов позвал:

— Катенька!

Я бросился по ступеням, помогая загрузить в задние лодки домашний скарб. Девушке пришлось прыгать в лодку Кутузова с большой высоты. Она даже на секунду замешкалась, стоя на подоконнике и в нерешительности глядя вниз, но Михаил Илларионович протянул к ней руки, и Катя с его помощью легко очутилась внизу. Назад плыть было тяжелее. Чтобы не засесть где-либо на мели, Кутузов сразу же постарался вывести лодку на Фонтанку. Когда подплыли к своей пристани, столбы уже возвышались над водой. Ступеньки спуска были мокры и скользки. Михаил Илларионович предложил Кате снести ее на берег. Она согласилась.

Я бережно взял на руки маленькую, легкую Катю, вынес наверх.