К нему подбежал незнакомый гусарский корнет.

— Его сиятельство граф Суворов назначает ваше превосходительство комендантом Измаила. Уже послан гонец к ее величеству о взятии крепости! — весело прокричал он.

Кутузов кивнул суворовскому гонцу.

Я понял: Суворов, находясь в нескольких верстах от Килийских ворот, почувствовал заминку шестой колонны и прислал офицера подбодрить генерала.

— Ну что ж, комендант так комендант, — без всякой радости ответил Кутузов. — Передай, братец, что возьмем всеми силами. И будешь спускаться, будь добр, проберись к Платову. Скажи, чтоб поддержал меня снизу конницей. Казаки у него лихие — пробьются!

Корнет поспешил вниз по лестнице. Некоторые солдаты, поднимаясь наверх, недовольно пропускали мимо себя. Странное дело, думали они: вниз летят только турки, а этот спускается. Уж не струсил, собака?

Пришлось мне свесится вниз. С высоты бастиона крикнул:

— Братцы, это вестовой. К Суворову!

Крик возымел действие. Корнета тотчас спустили вниз по рукам, передавая как куклу. Очутившись на земле, он рассмеялся. Помахал мне рукой. Скрылся в гуще рубящей свалки. Я глянул, нет ли в этом кровопролитном месиве знакомой фигуры секунд-майора Говорухина?

Какой там! Где отвага со смелостью и где Говорухин? Это два взаимоисключающих понятия. Трусливым офицером в схватке и не пахло. Въедет в Измаил после боя, когда город уже будет взят. Войдет с триумфом вместе с тыловыми офицерами штаба. Примет почести при дворе государыни-матушки, которая будет совершенно не знать о его позорной трусости.

Мысли отвлек хозяин:

— Надо торопиться, Гриша. Если Платов не возьмет ворота снизу, мы будем отрезаны здесь, наверху.

— Что прикажете?

— Ох, уйди Прохор, богом прошу! — разъярился он на денщика. — Не до тебя, братец, прости!

Прохор, гневно бурча, пытался накинуть на плечи хозяина меховую накидку. Попытка не увенчалась успехом. А я на долю секунды вспомнил денщика Ивана Ильича. Что-то нет его рядом. И адъютанта, что должен был присматривать за Говорухиным.

Огляделся. Турок оттесняли к амбразурам наши солдаты. Рубка продолжалась яростно. Впрочем, нет. Денщика я увидел. Он стоял с саблей, следя за моим взглядом. Подмигнул. Подошел.

— Все в порядке, Григорий. Я здесь.

— А майор Говорухин?

— Внизу. До рва еще не дошел со штабными офицерами.

— Адъютант Ивана Ильича неподалеку от Говорухина?

— Да. Глаз не спускает. Мы час назад с ним пересеклись, еще перед воротами. Подскакал, просил передать, что переживает за своего хозяина. Бой идет, а он должен присматривать за каким-то трусливым майором.

— Доносчиком и предателем, — пояснил я. — Как в следующий раз встретишься с адъютантом, передай, что он исполняет важное дело. Раз Иван Ильич приказал — значит, знает что делает.

— Я сейчас прямо к нему и вернусь. Здесь пока Говорухина нету.

Я отпустил денщика. Михаил Илларионович поспешил к егерям, штурмующим бастион.

— Вперед, орлы! Вперед, егеря! Ура! — кричал он, размахивая шпагой.

Солдаты, увидав генерала, с еще большим ожесточением кинулись на турок. Уже вдвоем, плечо к плечу, мы рубили направо налево. Хлестала кровь. Отсекались руки и головы.

Резкая боль пронзила грудь. Карем глаза я глянул вниз — из груди, заливая мундир кровью, торчало оперение стрелы.

Поднимавшийся на стены Третий батальон сразу вступал в бой. Кутузов посылал к бастиону отряд за отрядом, пополняя солдат резервом. Сераскирцы уже не визжали: они выли, будто волк на луну, прося пощады. Русские не добивали их, а всех скопом брали в плен. Один турок припал к моим ногам, обнажив голову. Мне стало отвратительно смотреть на его лысый череп.

— Брось плешивого, Гриша, — в пылу азарта опустил шпагу Кутузов. У его ног ползал второй, а за спинами нашими становились на колени другие фанатически преданные защитники. Омерзительное зрелище.

— Осман сдается! — слышались радостные крики солдат.

— Стены наши, ребята!

— Ух, и дадим жару басурману!

— А ты, Никита, врежь ему в зубы! Пусть знает, как с русскими воевать…

— Негоже, братцы бить пленных, — осадил Михаил Илларионович, вытирая платком пот. Его мундир был продырявлен пулями в нескольких местах. Рукава висели хлопьями. Лицо измазано турецкой кровью. В пылу боя он только сейчас сумел отдышаться. Обвел зрячим глазом выступ карниза. — Что там внизу, Гришка?

Я свесил голову через каменную кладку.

— Вижу кавалерию Платова, Михайло Ларионыч. Рубятся, аж пух от турок летит.

— Это хорошо. Помилуй бог, хорошо! Взяли ворота, молодцы! Матвей Иваныч бравый вояка!

Он был прав. Хотелось поведать ему, обладая знаниями своего времени, что Платов станет его ближайшим сподвижником против Наполеона. Он, Денис Давыдов, Багратион и другие. Но до Отечественной войны 1812 года было еще далеко, поэтому я промолчал.

Бастион пал. Турки беспорядочно отступали, бросаясь ниц на колени.

Уже рассветало.

Командиры батальонов подошли к генералу.

— Ваше высокопревосходительство, не пора ли слать парламентеров? Сераскир, поговаривают, бежал без оглядки. А вас назначили комендантом крепости.

— Обождем, братцы. Сначала предстоит очистить все улицы. Гляньте на их безумные лица.

— Они одурманены каким-то ядом, Михайло Ларионыч, — усмехнулся командир Второго батальона. — Почти все в исступлении поминают аллаха.

— А некоторые не сдаются, продолжая драться до смерти, — вставил командир Третьего батальона, недавно забравшегося на стены.

Вдруг снизу и, правда, изо рва, послышались крики:

— Йя-аал-ла! Акбар!

Я бросился к амбразуре. Турки спустились в ров, пытаясь ударить на штурмующих платовцев с тыла. Из-за грохота артиллерии де Рибаса все равно был слышен их визг. Лавина янычар в пестрых шароварах, с кривыми саблями и обезумевшими лицами, хлынула как тараканы из щелей. Казалось, Платов сейчас будет окружен. Вот тут пришлось двинуть последний резерв — два батальона херсонских гренадер. Раскатистое «ура!» покрыло все турецкие крики. Схватка платовцев продолжалась недолго: на валах показались гренадерские шапки херсонцев:

— За Россию!

— За матушку!

— За Суворова!

— Кутузов с нами!

Последняя попытка турок отбить Килийский бастион провалилась. Отступая, они бросали оружие на землю. На коленях молили своего бога, который, покинув их, не смог остановить наши колонны. Подкрепленные свежими силами гренадер, егеря смяли защитников крепости. Янычары посыпались вниз, в город. Сверху мне было видно, как улицы наполнились бегущими «воинами Аллаха» — как они себя называли. Успех шестой кутузовской колонны помог соседней, пятой колонне Платова. Турки, сжатые с двух сторон, начали отступать и там.

— Гришка, спустись к Матвею Ивановичу, — попросил Кутузов. — Скажи, бастионы взяты. Пусть пробивается к улицам. Мы будем драться уже внутри.

— Я вас не покину, Михайло Ларионыч. Пусть, вон, Прохор — денщик ваш. А то уже зуб на зуб не попадает.

Мы оба рассмеялись. Отважный Прохор крепился изо всех сил, но он же был не вояка. Продолжая держать в руках меховую накидку хозяина, неистово крестился. А когда подползал кто-то из турок, пытаясь льстиво облобызать его ноги, он отпихивал испуганно:

— Изыди, нечистая сила. Прочь, басурман проклятущий…

И все норовил надеть на плечи Кутузова ту самую накидку.

— А и то верно, — смеясь, окликнул его хозяин. — Прошка, братец мой. Двигай-ка к Платову. Передай все, что я сказал Григорию. — Немного подумав, добавил. — И чтоб ноги тут твоей не было. Возвратись в лагерь, собери все наши с Гришей пожитки, сложи в телегу. Придется, братец, нам переехать. Надеюсь, мне как коменданту выделят какой-либо угол уже в самом Измаиле.

Мне стало до того весело при виде удрученного денщика, что слезы покатились из глаз. Он как-то сразу сжался, приуныл. Что-то стал бурчать под нос. Хохотом взорвался Кутузов: