— А я вот как раз и решил вас немного развеять, ваше превосходительство, — подмигнув мне, заявил Платов, не скрывая улыбки.
— Снова баня? Так мы были давеча. А чем еще можно развеять себя в этих турецких стенах?
— Учения, Михаил Лариныч. Учения! Отбывший в столицу Александр Васильевич не позволял солдатам киснуть без дела.
— Так ведь и я не позволяю, голубчик! Правда, вот немного запутался во всех этих чертовых бумагах…
— Вот и кликнем командиров! — махнул рукой Платов. — Пусть играют сбор. Войска под стенами Измаила заскучали, предаваясь праздности. Как бы разложения не было в частях.
— А вот это дело, милейший голубчик! — еще больше оживился Кутузов. Смахнул со стола кипу бумаг. — Степан! Прохор! Кликните сюда двух писарей. Да им помогите. Пусть разберут всю эту чертову макулатуру. Смотреть тошно.
Повернулся ко мне, радостный, весь цветущий.
— Гриша, клич командиров. Пусть играют сбор батальонам. Решено! Завтра объявляю учения. А вам, Матвей Иванович, построить все полки кавалерии.
— Есть, ваше высокопревосходительство! — азартно озарился улыбкой будущий генерал. — Есть, построить кавалерию!
В доме засуетились. Хозяин вызвал второго адъютанта:
— Мы с Довлатовым отбываем в лагерь. Учения, братец мой. А ты, голубчик, уж не посрами мою честь комендантскую. Возлагаю на плечи твои всю техническую сторону вопроса. Теперь ты за старшего. Перебери документы. Разошли вестовых, куда надо. Прими прошения и послов. Отряди рабочие команды на разборы завалов. Контролируй все строительные работы — тебе и карты теперь в руки. Помощниками у тебя остаются Степан с Прохором. Еще привлеки ординарцев, посыльных — в общем, справишься?
— Так точно! — вытянулся в струну второй адъютант. — Не первый раз, Михайло Ларионыч. Не извольте беспокоиться — все будет в порядке. Кого надо, привлечем. Куда надо, пошлем. Где надо, начнем строить.
— Вот и отлично, голубчик. Аж камень с плеч. Ты не представляешь, от скольких хлопот вы меня избавляете!
Повеселев впервые за последние дни, Кутузов с радостью в голосе распорядился седлать коней. Прохор недовольно стал прибирать разбросанные бумаги. Второй адъютант тотчас стал давать указания. В прихожей выросли два ординарца, писари, вестовые. Дом огласился шумами голосов. Закипела работа. Кутузов, влезая в седло, оценил зрячим глазом рабочую суету:
— Надо же! Как быстро все завертелось. А я тут корпел над бумагами три ночи подряд…
Во все концы города помчались посыльные. Груня, домохозяйка, расчистила прихожую от хлама, ожидая посетителей. Многие занимали очередь с различными прошениями на имя коменданта, и теперь им представилась возможность. Второй адъютант резво взялся за свое дело. Писарь Степан стал вызывать по спискам прихожан. В доме настал рабочий день. Мы втроем, усевшись в седла, с лихим задором стегая коней, помчались к лагерю.
— Виват, виктория! — счастливым голосом кричал Кутузов, сбросив с себя волокитную бумажную работу.
Спеша за ним, подстегивая коней, мы с Платовым перемигивались озорными взглядами. Наш бравый полководец снова обрел тот вид, что ему полагался. Чиновник из него был никакой, а вот командиром он слыл легендарным.
— Виват Кутузову! — встретили его войска.
— Да здравствует Россия!
— Заждались вас, вашбродие!
— Кашу с мясом надоело хлебать!
Кутузов сиял от счастья.
— Все наверстаем, братцы мои! Устроим показуху и всей Европе и Порте и самому Петербургу!
Пришпорив коня, ворвался в расположение штаба. Сонные перепуганные писари высыпали из палаток. Кругом заиграли трубы. Забили барабаны. Взвились расчехленные флаги. Оркестр заиграл сбор. Весь русский лагерь пришел в движение. В глазах командиров, встретивших Кутузова едва ли не объятиями, читался настоящий восторг.
— С возвращением, Михайло Ларионыч!
— Заждались, ваше высокопревосходительство!
— Пожалуйте в штаб!
Кутузов соскочил с коня, отдав мне поводья.
— Карту, барабан вместо стола, вестовых ко мне! Играть полный сбор, господа! Как говаривала наша матушка-императрица — дадим звону Европе!
По всему лагерю загремели барабаны. Настал первый день учений. В толпе офицеров я приметил мелькнувшую спину Говорухина. За ним куда-то спешил подпоручик Дубинин.
Ну, вот вы и вместе, — мелькнуло у меня.
Глава 14
Учения начались с раннего утра следующего дня. Присутствующие в стенах Измаила европейские послы поспешили наружу, на простор, в гущу солдатских палаток. Если посудить моим взглядом, армия Суворова, а вместо него теперь и Кутузова, обладала несравненно большей мощью на фоне других армий Европы. Недаром императрица Екатерина вставляла свое выражение при послах во дворце:
— Эх! Дадим звону, господа! Дадим так, что все иноземные государства узнают о России-матушке!
После кратких приготовлений полки выстроились в знаменитые суворовские каре. Мимо меня мелькали гусары, гренадеры, уланы, драгуны. Отдельные части егерей Кутузова составляли элиту войск. Кавалерия Платова растянулась в степях, а у побережья лиманов выстроился флот де Рибаса. Заскучавшие в безделье солдаты с новым азартом взялись за ружья. Кругом гремело:
— Ур-ра Кутузову!
— Батюшка, веди нас в атаку!
— Виват Екатерина!
— Суворов, виктория!
Из учебников истории я помнил, что Суворов в те дни после взятия Измаила докладывал Екатерине о Кутузове:
«Показывая собою личный пример храбрости и неустрашимости, он преодолел под сильным огнем неприятеля все встреченные им трудности; перескочил чрез палисад, предупредил стремление турок, быстро взлетел на вал крепости, овладел бастионом и многими батареями… Генерал Кутузов шёл у меня на левом крыле; но был правою моей рукою».
Сейчас, в отсутствии командующего, Михаил Илларионович как раз и был его правой рукой. А я, исполняя роль адъютанта, был правой рукой Кутузова.
Полки разделились на условных противников. Холмы и расщелины по краям крепости заняла конница. Расстановка сил была равной. Три дня бились защитники и нападающие, три дня молотили себя деревянными саблями, в то время, как Кутузов со штабом корпели над картами. Мне была отведена роль такого себе своеобразного инспектора. Я должен был оценивать действия обоих противоборствующих лагерей как бы со стороны. Иными словами, как эти действия смотрятся глазами дипломатов, послов и прочей европейской политики.
К концу третьего дня, когда отгремели последние пушки, в расположение штаба на взмыленном коне прискакал Платов. Лицо атамана кавалерии сияло от радости. Кутузов встретил соратника объятиями:
— Молодец, Матвей Иванович! Молодец, голубчик! Как ты лихо со своими казаками окружил пятый корпус полковника Радецкого! Всенепременно отпишу Александру Васильевичу твои успехи. А сейчас милости прошу откушать. Грязный ты, весь в пыли. Солдаты накормлены?
— Так точно, ваше высокопревосходительство!
— Давай без церемоний, братец мой. Ты же знаешь — я, как и Суворов, не люблю фамильярностей. Раз войска отдыхают, то и мы отведаем чаю турецкого. Смотрю, ты спешил. Есть какие-то новости?
— Есть! Еще и какие! — загадочно подмигнул мне Платов, украдкой показав на грудь. Кутузов сделал вид, что не распознал одним глазом жест генерала.
Я провел их к столу, где расположились за чаем несколько командиров частей. Тут-то Платов и выдал всем радостную новость, подняв бокал с вином.
— Я спешил поздравить вас первым, Михайло Ларионыч. Моими казаками перехвачен курьер, который вез вам приказ Екатерины. Внимание, господа! — он поднял выше бокал. — Отныне Кутузов Михаил Илларионович произведен государыней-матушкой в чин генерал-поручика!
Раздались бурные аплодисменты восторга. Зазвенел хрусталь. Денщик Прохор в углу за походной печкой пустил слезу умиления. Сам я был несказанно обрадован, потеплело в душе.
— Виват!
— Ур-ра, господа!
Кутузов скромно отмахнулся, хотя мне было заметно, как повлажнел его зрячий глаз. Платов добавил:
