И вот, когда уже Говорухин покинул зал офицеров, как бы в довесок к столь неприятному факту, от стены отделился незамеченный никем подпоручик Дубинин. Во время всей перепалки он скрывался в тени. Отблески огня в походном камине не давали его разглядеть — да в ту сторону, в общем-то, никто не смотрел: все внимание было приковано к нам. Проводив взглядом скрывшегося бегством майора, я успел мельком рассмотреть лицо подпоручика. Оно показалось мне каким-то злорадным: не то хищным, не то предательски льстивым. О Дубинине отзывались нелицеприятно. Он был внесен в список подхалимов и прихлебателей еще при Потемкине. Офицеры сторонились его нудного общества. Покидая вслед за майором штаб офицеров, он, как мне показалось, одарил меня уничтожающим взглядом. И при этом заискивающе подмигнул. Так ведет себя шакал на тигриной тропе.

— Поздравляю, товарищ Довлатов, — в сердцах прошептал я сам себе. — Теперь у тебя целых два смертельных врага.

И тут же мысленно спросил: «А Дубинину-то этому, что я мог сделать»?

Однако, как покажут дальнейшие события, кое-что я все-таки ему сделал…

…

Суворов на следующий день отбыл в столицу. Провожали скромно. Никаких праздничных фейерверков, ни оркестров, ни фанфар. Невзрачного вида карета в сопровождении двух десятков гусар — вот и вся свита Суворова, покорителя Измаила. Командующий не любил праздной пышности. Сторонился триумфа и почестей. Был чужд льстивым речам подхалимов. В этом плане он отличался от Потемкина.

Проводив эскорт, Кутузов остался в крепости полновластным хозяином. Формальным образом я был теперь его заместителем. Так оно, в общем-то, и выходило. Адъютант — значит помощник. На меня навалилась сразу куча второстепенных обязанностей. Кутузов сам был слегка недоволен своей теперешней должностью. В обсуждениях текущих дел нередко вздыхал:

— Прежде всего, Гриша, нам надобно заняться восстановлением руин в городе. Артиллерия де Рибаса нанесла много урона. Вот этим ты и займешься в качестве моего заместителя.

Вздохнул.

— А мне, братец мой, помилуй бог, еще сколько дел надобно переделать. Трупы с улиц убрали. Склады с продуктами опечатали. Женский гарем сераскира распустили по домам. Тоннели в катакомбах закрыли, дабы не распространить полчища крыс. Теперь на очереди очистка колодцев, раздача провианта, перепись населения, открытие бань… — тут он выругался, вытерев платком слезящийся глаз. — Помилуй бог, чем приходится заниматься! Бани, трупы, гаремы, колодцы…

Повернулся к писарю:

— Пиши первый указ по Измаилу, Степан. Пишешь?

— Так точно.

— Как комендант крепости, повелеваю…

Дальше шли перечисления распорядка строительных работ с прочими техническими деталями. Слушать я не стал — и так знал по пунктам каждую мелочь. Вместо этого, пользуясь свободной минутой, предался размышлениям. Заварил чай. Спустился к себе в каморку. Зажег свечу, раскрыл походный блокнот, где записывал текущие события. Глазами пробежался по записям, датам. Взгляд уткнулся в давно забытый адрес. Волна теплой ностальгии хлынула душевным порывом.

А где сейчас Проша? Милая сестра милосердия Прасковья? Взяв ее адрес, я так ни разу и не написал ей письмо. Совершенно забыл о ее существовании. Чудная девушка, вероятно, ждала от меня любовных признаний, да, видать, так и не дождалась.

Точнее, нет. Где сейчас милая моему сердцу супруга? Как там дочка моя, милый мой человечек? Вот ведь парадокс природы: тело Григория Довлатова вспоминало Прасковью, а моя душа внутри тела вспоминала семью. Уже несколько лет по меркам этого времени, куда я попал, я не видел своих домочадцев. В реальном мире моего времени, там, по всей видимости, пронеслись часы и минуты, а здесь моя жизнь в теле адъютанта Кутузова растянулась на годы и годы. Старик Эйнштейн голову бы сломал, пытаясь осмыслить суть этого парадокса — чего уж говорить обо мне…

Перебрав в памяти кое-какие детали, я сделал новую пометку в блокноте. Обмакнув перо в чернила, дописал события последних дней:

' Измаил взят (число, месяц).

Кутузов назначен комендантом. Суворов отбыл в Санкт-Петербург. Я приступил к обязанностям помощника коменданта…'.

Немного подумав, дописал, вспомнив вчерашний конфликт в штабе офицеров:

« Необходимо взять на заметку подпоручика Дубинина. Вызов на дуэль Говорухина, я каким-то образом привлек его внимание к себе. Если он играет в этом деле неизвестную мне роль, нужно быть предельно с ним осторожным».

Конец записи. Обвел пером, поставив три восклицательных знака. Покусал кончик пера, подумал. Что я знаю о Дубинине? Попадался пару раз на глаза. Молод. Горяч. Льстивый прихлебатель при свите Потемкина. Еще там, у стен Очакова, за ним вился недобрый шлейф такого же доносчика. Уж не перегнули мы с Иваном Ильичем палку, обвинив Говорухина в сношениях с турками? Может, не майор, а этот Дубинин переслал лазутчикам крепости план атаки? Обладая такой нелицеприятной репутацией, Дубинин был способен на предательство.

А что? — спросил я сам себя. — Вполне возможно. Тогда все становится на свои места. Тогда очевидны оправдания майора, что он не причастен к серасирцам.

Дубинин, Дубинин, Дубинин…

Нужно непременно держать его в поле зрения. Как освободится Иван Ильич, сразу поспешу к нему. Обсудим. Обмозгуем. Примем меры. Кутузову докладывать пока ничего не буду — у него забот и без меня хватает.

Размышления прервал недовольный голос Прохора. Из прихожей донеслось бурчание:

— Его превосходительство господин Платов просят принять.

Загасив свечу и уложив блокнот под подушку, я поспешил навстречу гостю.

— Здорова, Григорий! — густым басом приветствовал атаман кавалерии. — Смотрю, ленточка блестит в сумраке — а это ты! — бросив взгляд на «солдатского Георгия», сгреб меня в охапку. С его приходом сразу посветлело на душе.

— Чайком угостишь? А то я только из лагеря. Отправлял караван пленных в столицу. Грузились на канонерки. Тыщи две отправил, не меньше. Императрице-матушке будет приятно видеть плененного врага.

Еще раз глянул на ленточку «солдатского Георгия». Потрепал по плечу:

— Как там наш Михайло Ларионыч?

— Удручен. Сидит над бумагами. Обложился документами. Печален.

— А вот мы его сейчас и развеем. Доложи, что я прибыл.

Усадив в кухне будущего легендарного генерала, я постучался в кабинет хозяина.

— Не тревожить! — раздался из-за двери уставший голос.

— Михайло Ларионыч, к вам Платов прибыл.

— Матвей Иванович? — повеселел сразу голос. — Проводи ко мне, Гриша. Я заканчиваю.

Когда Платов вошел в кабинет, в глаза бросился полный беспорядок, чего раньше с Кутузовым не было. Он всегда любил педантичность. Походный стол во время боевых действий ежедневно содержался в полном порядке. Сейчас же на нем царил настоящий хаос. Свитки, схемы, планы крепости свалены кучей вперемежку с другими документами. Два сломанных пера валялись на полу. Опустевшая чернильница лежала опрокинутой. Обложенный бумагами с ног до головы, Кутузов виновато пожал руку гостю:

— Видишь, Матвей Иванович, чем приходится теперь заниматься?

Голос был жалобным. Великий полководец явно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Эх, судьбинушка! Помилуй бог, променял шпагу на перо с чернилами.

Мы с Платовым невольно рассмеялись. Жалобный тон и испачканная чернилами щека привела кавалериста в веселье.

— Вам бы атакой сейчас командовать, Михайло Ларионыч!

— А я об чем, милый мой Матвей Иванович! — оживился Кутузов. — Ну, какой из меня чиновник? Какой комендант? Мне бы бригадой командовать, или ротой на худой конец. А тут реестры, подписи, бумаги, картотеки… — безнадежно махнул он рукой. — Представляете, друзья? Мне приходится еще о женских гаремах думать — куда их расположить. Не все невольницы по домам отправились. И это я — командир славных егерей!

Удрученно опустившись на стул, он безвольно свесил руки. Единственный зрячий глаз выказывал уныние.