— Поменьше, Михайло Ларионыч, языком на виду офицеров. Попомните мои слова — ваша независимость еще вам откликнется в будущем.

— Типун тебе на язык, Гришка. Пророк, что ли? Откуда такие мысли?

Пришлось промолчать. Не мог же я ему сказать, что перед ним ординарец, все тот же прежний Григорий Довлатов, с той лишь разницей, что вместо разума первого, сейчас присутствует разум второго: попаданца из будущего. Сейчас пришлось прикусить язык. Ну, черт, не мог я ему рассказать весь ход эволюции. Не мог! Тогда поломался бы скачок времени. Виток за витком, время пошло бы совершенно другим направлением.

А может, скажи я ему, что я человек из будущего, посчитал бы меня психом. Полоумным. А то и шизофреником. Пришлось промолчать. Но было видно, что собеседник принял к сведению нашу осторожность. Он тоже успел заметить ускользнувшую в сумраке тень.

— Терпеть не могу доносчиков.

— То ли еще будет… — вздохнул я, но тут же осекся. — Вам бы поспать, Михайло Ларионыч. Скоро на вылазку.

Генерал-поручик Мусин-Пушкин выступил в поход еще до зари: предстояла самая трудная часть пути. Московский гренадерский полк шел в авангарде. Подполковник Кутузов ехал впереди, я за ним. Проводник Амар показывал путь. Войска вступили в ущелье. Пехоте пришлось перестроиться: гренадеры едва проходили по четыре в ряд. Козью тропу с обеих сторон крепко сжимали горы. Лесистые склоны обрывались отвесными скалами. Тропа шла то вверх, то вниз, извиваясь вокруг горы. Кружила, петляла. Под ногами хрустел мелкий щебень. Солнце еще не взошло, не было жарко, а с солдат уже катил пот. Пехота шла напряженно, то и дело скользя. Кони ступали по камню, прижав уши. Артиллерия двигалась медленнее: ездовые боялись засесть в какой-либо расщелине или свалиться с гаубицей в ущелье. В одном месте, у поворота, проводник Амар вдруг осадил коня.

— Что такое? — оглянулся быстрым, зорким взором Кутузов. Он все время ехал, настороженно глядя вперед, нет ли засады? Доверься проводнику-татарину — и можешь потерять батальон.

— За поворот начнется такой дорога! — махнул рукой Амар, слезая с коня. — Надо подпруга подтянуть!

Кутузов дал знак. Гренадеры остановились. Приказ облетел с быстротой молнии всю колонну русских войск. Две тысячи восемьсот пятьдесят человек пехоты остановились, снимая гренадерки, вытирая потные лица. Артиллеристы подкладывали под колеса единорогов камни, чтобы гаубицы не катились назад.

— Родная моя! — говорил канонир, поглаживая гаубицу. — Вместе со мной при Румянцеве была. Теперь вот при Михайле Кутузове.

— Не сдвинется, дяденька? А то сорвется, беда! — глянул вниз солдат.

— Зачем привал? Турки впереди? — спрашивали сзади.

Как бы в ответ им из авангарда шло по цепи:

— Артиллерии и верховым подтянуть подпруги!

Михаил Илларионович слез, внимательно осматривая седло. Я тут же соскочил со своей лошади. Помог. Подтянул. Где надо — ослабил. Дал животным овса. Кутузов поспешил к офицерам. А гренадеры, отдыхая, переговаривались:

— До чего ноги натерли — идти нельзя!

— Тебя бы, Семен, подковать, как ту клячу, ты бы легше пошел?

— А что, думаешь, худо бы было?

Я про себя усмехнулся. Солдаты трехвековой давности, а заботы все те же…

Колонна тронулась дальше.

Чатырдаг впереди. Верстах в полутора раскинулось передовое турецкое укрепление. Турки насыпали вал, укрепив подходы камнями. Ждали русских. Место обороны выбрали удачное: с двух сторон шли крутые каменные стремнины. Обойти врага не представлялось возможности. Сзади за укреплением виднелись плоские крыши татарского селения.

— Что за деревня? — спросил Амара Кутузов.

— Шуялы.

— Моря далече?

— Сразу за перевал. Хотеть — покажу?

— Веди на тропу. Оттуда гляну обзор.

Слез с коня. Ноги от напряжения дрожали. Взял подзорную трубу. Поднялся на гребень скалы. Гренадеры становились в каре. Примкнули штыки. Русская пехота с пушками выходила на дорогу. Над Чатырдагом, высоко в небе, парили орлы: их потревожили выстрелы. Уже два часа в горах, не умолкая, гремели громы. Русские гаубицы били по турецким укреплениям у деревни. Турки отвечали. Их батареи, казалось, грохотали мощной грозой. К грохоту присоединялась частая ружейная пальба. Обойти турок было нельзя. Приходилось атаковать врага в лоб.

— Айда, ребята! — кричали солдаты. — Покажем басурману русскую удаль!

— С нами Кутузов!

— Ур-ра, братцы!

— За матушку-государыню!

— За Россию!

Сидя за надежным каменным укреплением, турки яростно защищались. Русская пехота медленно продвигалась вперед. Убитые и раненые скатывались с обрывов. Ржали кони. В небе разгоралась заря. Дым стлался повсюду. Кутузов поспешил к генерал-поручику Мусину-Пушкину, стоявшему со своим адъютантом за грудой камней:

— Ваше превосходительство, надо ударить в штыки. Время идет, а толку мало. Наши ядра мало вредят их позициям. В этой перестрелке мы потеряем больше, чем в штыковой атаке!

— Вы правы, — согласился Мусин-Пушкин. — Но их втрое больше, чем нас!

— Ничего. Позвольте лишь начать. Наши гренадеры ближе всех к туркам. Я ударю первый, а вы поддержите!

— Что ж, давайте. С богом! — согласился Мусин-Пушкин.

Я был рядом. Кутузов спокойно вернулся под свинцовым дождем турецких пуль к своему батальону. С распущенным знаменем и барабанным боем гренадеры кинулись на турецкий вал. В первый момент те опешили. Но тут же опомнились и засыпали пулями.

— За мной, ребята! — бросился командир к турецкому редуту.

Гренадеры подхватили «ура»! и в один миг достигли турецкого вала.

Вслед за ними ударил в штыки правый корпус. На валу в числе первых оказался и я. Рубил саблей визжащих врагов. Накатывала новая волна — рубил и ее. Все смешалось: залпы, стоны, призывы раненых, грохоты взрывов. С утеса на голову едва не скатилась мертвая лошадь. В двух местах у меня был прострелен мундир. Сабля, казалось, проржавела от крови. А турки все перли и перли. Откуда такая лавина? Визжа, улюлюкая, срываясь на скалах, волна за волной они всей массой накатывали на наши позиции. Где наши, где турки, в дыму можно было различить лишь по визгу и крикам «Ура!». Над ухом просвистело ядро. Кусок скалы разлетелся вдребезги. С открытым ртом с кривыми зубами ко мне летел одичавший солдат. Взмах кривой саблей — я успел увернуться. Рядом рубили с плеча сослуживцы. В пылу боя я не успел заметить, как Кутузов упал. Турецкая пуля сразила командира московцев. Но дело уже было сделано: янычары дрогнули. Побежали к Алуште, где белели паруса их фрегатов. Битва стихла. Мы одержали победу.

Я бросился к Ивану Ильичу. Тот склонился над другом. Кутузов лежал в тени у фонтана, куда его снесли после боя. Голова забинтована. Генерал-поручик Мусин-Пушкин со старшими офицерами, тихо переговариваясь, стояли поодаль у кипариса. Генерал расспрашивал лекаря, который все время находился при раненом, а теперь пришел доложить генералу о состоянии подполковника. Я был рядом, все слышал.

— Ну как? — спросил генерал лекаря.

— Пуля угодила между глазом и виском. Прошла через всю голову…

— Жив останется? Мне без него никуда.

— Не могу знать, ваше превосходительство. На все воля божья.

— Глаза целы?

— Левый смотрит как надо быть, а правый запух.

— Жалко, если повредится. Глаза у Михаила Илларионовича такие зоркие, — пожалел Иван Ильич, — давеча орла увидал раньше всех. Никто не мог приметить, а он показывает: вон — орел над горами!

Мусин-Пушкин огорченно кивнул. Иван Ильич отвернулся, смахнув слезу. Ко мне протиснулся его денщик. Пожал руку со скорбью.

— А теперь что: спит? — спросил генерал.

— Находится в забытьи, ваше превосходительство.

— Хорошо, что турецкая пуля, а не татарская сабля, — сказал секунд-майор Говорухин.

Я обжег его испепеляющим взглядом. Какая разница — сабля, пуля? Уж не этот ли Говорухин подслушивал нас у палатки? Вроде бы офицер высокого ранга, но кто его знает, что придет в ум ревнивцам по службе. Возраст один, а он все в майорах ходит. И Кутузову и ему по двадцать восемь, но мой командир уже подполковник.