— Набирает новую силу, — подметил перемены Иван Ильич.

Мой хозяин в эти дни был занят разбором скопившихся документов. Некоторые уже не имели действия. Я сжигал их в камине.

В один из дней мне пришла мысль. Я подал Михаилу Илларионовичу чертеж — простой, но интересный. Там была схема колесного домкрата, приспособленного для установки тяжелых орудий без использования команды из шести-семи человек. Идея родилась у меня еще в Константинополе, когда мы грузили ящики с посольскими дарами. Теперь, с инженерной проработкой, она выглядела вполне применимо.

Кутузов, переложив чертеж с руки на руку, передал его Ивану Ильичу.

— Можем собрать прототип?

— Если выделите мастерскую, то за неделю.

— Выделим, — сказал Кутузов. — А потом испытаем. Если выдержит пушку — примем. Ты головой думаешь, Григорий, — повернулся ко мне, как всегда дружески потрепав по плечу. — Не отказывай себе в этом.

Так начиналась новая глава моей альтернативной жизни попаданца в теле Довлатова — техническая, военная, государственная. Теперь я не опасался этого пресловутого «эффекта бабочки». Напротив, мне стало интересно — чем может все обернуться, начни я внедрять в девятнадцатый век, пусть и простые, но неведомые им разработки своего времени? Что произойдет? Что свершится, если история пойдет иным витком развития? Настал тот момент, когда от простейших механизмов я стал исподтишка предлагать Кутузову все, что касалось вооружения. Впереди маячил Аустерлиц, за ним нашествие Наполеона, и необходимо было укреплять российскую армию: своим умом, своими знаниями грядущих веков. Укреплять постепенно, без рывков, неуклонно и неотвратимо. Тем самым я, вероятно, избегу этого чертового «эффекта бабочки».

А между тем простой народ не слишком поначалу веселился: он не предвидел для себя никаких благоприятных изменений. Петербург стал неузнаваем. Еще несколько дней назад никто без особой нужды не выезжал из дому, боясь встречи с пьяными гвардейцами. Павел нередко и сам принимал участие в ночных облавах, переодевшись в капитана какой-либо части. С девяти часов вечера жизнь в столице вообще замирала: у шлагбаумов пропускали только повивальных бабок да фельдъегерей. А с восхождением Александра на престол, по петербургским улицам за два-три дня стали разъезжать кареты, всадники. Появились дамы в дорогих нарядах. Днем какой-то шальной гусар въехал на тротуар Невской набережной на коне, радостно крича:

— Теперь все позволено! Теперь нам свобода, господа корнеты!

Я проходил мимо в контору сенатских чиновников, и он помахал мне рукой. В петербургских салонах, в гостиных — всюду главной темой разговоров оставалась одна: будет ли так, как при матушке Екатерине?

Михаил Илларионович только улыбнулся, когда впервые услыхал эти слова. Он по житейскому опыту знал, что нельзя войти дважды в одну и ту же текущую воду! Все ждали дальнейших шагов нового императора. Ждал и мой хозяин.

— Пометь-ка, Петр Петрович, — диктовал он новому штаб-адъютанту Коновницыну, — запиши чернилами в наших ведомостях: «Государь снял запрещение на ввоз в Россию товаров и на вывоз за границу русского хлеба».

— Записал, ваше превосходительство.

— Понимаешь, братец мой, ржи и пшеницы у помещиков сейчас предостаточно. Они не думают о хлебе насущном, а мечтают о ланкаширском сукне, о голландском полотне, о фарфоре и бронзе, которые можно получить из Англии за русский хлеб.

Потом от Александра последовали другие указы. Он разрешил ввоз книг из-за границы. Это распоряжение было очень живо принято в столичных гостиных. Одной из первых почитательниц нового государя стала Екатерина Ильинична. С восторгом заламывала руки:

— Подумать только: четыре года не знать о новых парижских песенках, не прочесть нового романа госпожи Радклиф! Не видеть новых нарядов парижских красоток! А тут сразу все нам — и мода и стиль и театры!

Александр уничтожил страшную Тайную экспедицию. Из Петропавловской крепости было освобождено сто пятьдесят три человека, но я знал, что кроме них, по всей России томилось в крепостях и монастырских тюрьмах еще около семисот человек невинно арестованных.

По доброй воле Александр снял эмбарго с английских судов. Россия снова восстанавливала добрые отношения с Англией. Пока все шло так, как и надеялись заговорщики, в духе Екатерины.

В июне 1801 года последовал его указ, в котором говорилось: «Снисходя на прошение графа Палена, он увольняется за болезнями от всех дел». И назначил вместо Палена губернатором Петербурга Кутузова. Мой хозяин был уже в чине генерала от инфантерии.

Михаил Илларионович чувствовал, что этим назначением он обязан Марии Федоровне, а не Александру.

— Вот тебе, Ванечка, склад женской натуры, — делился он со своим лучшим другом. Я подавал им чай, а Иван Ильич смеялся:

— За нашего нового государя правят все кому не лень. Это тебе не Павел. Тот был сумасбродом, а нынешний хитер и скрытен.

— Думаешь, пока притворяется?

— Полагаю, что так. Дай ему время. Он себя еще покажет в Европе.

А я думал: «Как же ты прав, Иван Ильич! Знали бы вы оба, какими я обладаю историческими фактами! Александр еще себя покажет — тут попадание в точку!»

Собственно говоря, отношения между Александром и Кутузовым были всегда натянутыми, принужденными. С генералом, которого уважал Павел, и которого Екатерина называла не иначе, как «мой Кутузов», Александр Павлович был вежлив, даже почтителен, но сух.

Император проводил дни в манеже. Он стоял в углу и, качаясь с ноги на ногу, как маятник, командовал изможденным солдатам:

— Ать-два! Р-раз, р-раз! Выше головы, орлы! На пле-чо!

В его кабинете в Зимнем дворце, как в лавчонке, лежали на этажерках из красного дерева образцы различных щеток для усов и сапог, дощечки для чистки пуговиц, солдатские ремни и пряжки. В этом он был похож на отца. Армия стала его самым больным местом. Выбирая головной убор для солдат, он остановился на круглой шляпе, потому что она прикрывает глаза от дождя и солнца, а треугольная «делает помешательства в разных строевых оборотах».

Кутузов сокрушался, но предпочитал пока молчать. Как посоветовал ему друг Иван Ильич, нужно сперва осмотреться. Новая власть и метет-то по-новому.

Низкие отложные воротники павловских мундиров заменились стоячими, очень высокими, доходящими до ушей. В таком воротнике голова была словно в ящике. Плотный, жесткий воротник больно резал шею и уши: невозможно было повернуть голову в сторону — приходилось поворачиваться всем корпусом.

Новая форма по-своему была не менее уродлива и неудобна, чем павловская, но такую же носили в Пруссии, Австрии и других странах, она была модной, и потому ее находили красивой.

А еще я обнаружил, что Александр не терпит сравнений и сопоставлений своего царствования не только с павловским правлением, но и с екатерининским тоже. Он оказался очень самолюбивым, всегда и во всем хотел быть первым.

В августе Михаил Илларионович все чаще задерживался допоздна — теперь он не просто губернатор столицы, а доверенное лицо в вопросах военных реформ. Александр по-прежнему не спешил сближаться, но в его поведении чувствовалось признание заслуг. Порой он словно забывал, кто перед ним, и в разговоре даже позволял себе сдержанное уважение.

— Будем строить новую Россию, милейший Михаил Илларионович! — говорил он на приемах, выделяя губернатора из числа других высших сановников. — Европа скоро услышит о нас по-новому. Там, говорят, из Франции поступают неприятные вести. Что ж… — притворно льстил он ласковым голосом, — с вашей помощью в дипломатии, мы осилим любую опасность.

Хозяин стал чаще брать меня с собой — то в канцелярию, то на смотры, то к инженерам. Он не говорил вслух, но я чувствовал: теперь я вхожу в узкий круг его доверенных. С прототипом домкрата, предложенного мной, все вышло удачно: при испытаниях он выдержал не только трехфунтовую пушку, но и гораздо тяжелее. Иван Ильич, как всегда был немногословен, кивнув: