— Вот, куда, голубчики, нас занесло… — сокрушался Кутузов, осматривая из окна кареты дивную архитектуру. — Не Петербург, не Москва, и даже не Варшава. Восток перед нами, братцы!

Посольство России стояло особняком. Белое, с колоннами, с выцветшими от солнца ставнями — оно походило на крепость. Кутузова встретили сдержанно. Иван Ильич, поверенный теперь в делах моего хозяина, выслушал доклад текущих событий от управляющего посольством. Михаил Илларионович, кивнув, сразу прошел в кабинет с окнами в сад. Днем здесь пахло жасмином и влажным деревом, ночью — чем-то острым и тревожным.

— Вы, стало быть, новый секретарь по особым поручениям? — спросил меня управляющий, пока новый посол осматривал обстановку.

Я ответил утвердительно, не желая откровенничать, что являюсь еще и адъютантом Кутузова. В дипломатии, как я уже понял, лишние слова не спасают — только портят.

В первое время меня держали в стороне от ключевых разговоров. Моя задача, как Григория Довлатова, сводилась к переписке, сортировке рапортов и расшифровке донесений с Балкан. Но с каждым днем я чувствовал, как в меня втягивается иной воздух, иные обороты речи. Чувствовал это и новый посол. Каждое утро начиналось с доклада о ситуации в Дунайских княжествах. Турецкий визирь усиленно давил на греков, в Сербии шумели восстания. Австрия подглядывала за нами сквозь щель собственной зависти, англичане улыбались слишком вежливо.

Я постепенно вошел в круг бесед, где речь шла не о гайках и не о железках у себя на заводе, а о проливах, флоте, визитах и контрабанде пушек. Один раз, за ужином, мне кто-то заметил:

— Ваш отчет по Валахии читается как донесение старого офицера. Где вы научились такому стилю?

Я пожал плечами. Внутри что-то дрогнуло — я вспомнил, как писал в своем времени доклад о поломке пресса, отчаянно стараясь быть кратким и убедительным, чтобы не пришлось срывать смену. Видать, школа не пропадает. Но Константинополь — не только канцелярия. Михаил Илларионович брал меня на приемы. Я надевал фрак, выданный в Петербурге, и мы отправлялись к испанскому посланнику. У него собиралась самая странная публика: армяне, офицеры французского флота, поляки в изгнании, англичанка с лицом актрисы и глазами шпиона. Там я впервые понял: здесь важны не речи, а то, кто их слышит. Разговоры текли, как вино по бокалам, и я ловил себя на том, что все больше говорю не то, что думаю, а то, что нужно сказать. На одном из таких вечеров ко мне подошел высокий грек с лицом монаха и манерами финансиста.

— Русский? — спросил он.

— Из Петербурга.

— Мы с вами на одной стороне. Но берегитесь, здесь никто не бывает просто наблюдателем. Даже вы.

Он исчез в толпе, оставив за собой запах мускуса и опасности. Я потом спрашивал о нем — звали его Спирос, довольно тайная личность.

Так прошел наш первый месяц в Константинополе.

В один из дней на приеме после обеда Кутузов смог уединиться с поверенным в делах, полковником Александром Семеновичем Хвостовым. Чиновник познакомил чрезвычайного посла с людьми, с которыми ему предстояло иметь дело, и обрисовал всю обстановку. Кутузов знал, что положение простого народа в Турции ужасное: деревни разорены непосильными налогами и взяточничеством алчных чиновников, а сам Константинополь погряз в коррупции. Такие нищие турецкие деревни мы видели собственными глазами во время трехмесячного пути из Дубоссар в Константинополь. Но Хвостов дополнил эту картину.

— Всего у турок насчитывается девяносто семь разных налогов, ваше превосходительство. Существуют такие нелепые налоги, как «на воздух» или «на зубы» — вознаграждение спекулянтам, что они во время командировок в деревни изнашивают свои зубы. А крестьяне день и ночь изнывают в работе, чтобы только рассчитаться с податями. Многие бегут, бросая все.

Я записывал, сидя в кабинете на кушетке.

— А что же султан? Ведь от него ждут, что он вознесет Порту? — спросил Михаил Илларионович.

— Селим Третий не интересуется, как живет народ. Его больше тревожат военные неудачи и пустая казна. Он реформирует армию с флотом. Тайно лелеет мечту возвратить Измаил. Но я вам этого не говорил.

— И не надо. Тут всякий знает все мысли Поднебесного. Вероятно, он обыкновенный восточный деспот, жестокий и грубый?

— Наоборот, ваше превосходительство: Селим — образованный человек, любит музыку и поэзию, пишет стихи. А характер у него мягкий, безвольный. Играет с детьми. Имеет восемь любимых жен. Одну на каждый день и последнюю для души. А всего невольниц у него больше трех сотен. Шикарный гарем.

— Выходит, как в поговорке: «Вот вам на день сувенирчик, господин»? — улыбнулся Михаил Илларионович. — А кто же пользуется у него влиянием? Наш друг — великий визирь, кажется, не очень в фаворе?

— Да, султан не больно жалует визиря, — ответил Хвостов. — Он мало участвует в делах, живет в свое удовольствие, кутит. Говорят, он уже промотал три миллиона пиастров. У турок испокон веков все дворцовые козни и интриги выходят из недр гарема. Султану ведь всего тридцать два года, стало быть, еще молодой.

Я внимательно записывал доклад Хвостова, а сам думал:

«Надо постараться Кутузову не ссориться с любимыми женами гарема. И хорошо, что Иван Ильич догадался еще из Ясс отправить султану отдельные подарки для них: русские сервизы, побрякушки различный, даже большой самовар тульских умельцев».

— А как турки относятся, что во Франции республика? — спросил Михаил Илларионович немного погодя.

— Расценивают революцию как благоприятный факт: устранена опасность франко-русско-австрийского союза. Великий визирь сказал: «Хорошо, что во Франции республика: ведь республика не сможет жениться на австрийской эрцгерцогине!» По этому поводу хохотала вся Европа. А французские агенты постарались уверить турецкое духовенство, что раз во Франции покончено с христианской религией, то, значит, французы стали ближе к магометанам.

— Недурно придумано, — засмеялся Михаил Илларионович. — Гриша, отметь-ка, голубчик, сей факт для нас на бумаге. Пригодится в политике.

Он беседовал с полковником до ночи. Когда тот ушел, Михаил Илларионович вышел на балкон.

Над Константинополем и проливом взошла полная луна. С балкона открывался великолепный вид панорамы. Внизу, у ног, лежали Пера и Галата. За ними тихо плескались воды залива Золотой Рог. Я стоял рядом и смотрел на эту дивную красоту. Теперь, в свете луны, залив был сверкающим, серебряным. А за ним простерся сам Истамбул: плоские турецкие крыши, высокие минареты, пики, шпили, разнообразные купола, блестящие позолотой, купы деревьев и сады-сады-сады…

Громада сераля — дворца султана — возвышалась над восточной архитектурой.

— Посмотри, голубчик, как прекрасен дворец! — потянулся Кутузов, разминая одутловатые ноги. — В нем живут жены, наложницы, евнухи и бесчисленные слуги, сторожа султанского попугая. А вон купол Айя-Софии, обставленный с четырех сторон стройными минаретами.

Дальше за ними раскинулось Мраморное море, за заливом которого смутно темнели очертания гор.

— Как в сказке «Тысяча и одна ночь», — зевнул мой хозяин.

Прохор был тут как тут. Подал таз с горячей водой, где посол любил парить ноги. Попарив, Кутузов удрученно поднялся:

— Приятно посидеть в такую мягкую лунную ночь, но дела ждут — надо писать письма домой.

Вернулся к себе в кабинет. Взглянул на подарки великого визиря, лежащие на столе, и, вероятно, подумал о жене.

— Как думаешь, Гриша? Табакерка с алмазами ее, пожалуй, не заинтересует. И басурманское, хотя считается лучшим. Катенька моет лицо хлебным мякишем, говорит — лучше всякого мыла. А вот рулоны шелка разных цветов на девять платьев — это доставит удовольствие моим девочкам! Модницы! Кокетки! Пометь у себя, отправить гостинцы с первой оказией. Пусть радуются на балу. Снисходительно улыбнувшись, стал писать письма друзьям с домочадцами.

— Матвею Иванычу Платову отпиши, Гришенька, будь любезен. А то у меня на всех рук не хватит. Сообщи наши новости. И от Ивана Ильича привет передай.