— Сменил мундир на чалму? — хохотала дворовая прислуга.

— Саблю повесил на гвоздь, а сам в гарем турецкий подался?

— Эх, братцы, хороший бы вышел из него полководец, — роптали в войсках. — А теперича что же? Будет как наш Светлейший Потемкин политикой заниматься?

— А тебе, Петро, чтолица было плохо при князе? Чай не Долгоруков. Букли отменил, мундиры новым покроем побаловал. Кашу с салом едали. Забыл?

— Токмо Кутузова жалко. Одноглазый батюшка, генерал — и тоже в политику.

Так судачили на улицах, так роптали в войсках. Хотя дома и знали, что Михаил Илларионович должен приехать из армии в Петербург, но так скоро его не ждали. Перед этим он командовал частью Украинской армии, которая с весны находилась в Польше, стоял с войсками у самой Варшавы. Я, как всегда, находился подле хозяина. Покинув Измаил, моя одиссея продолжилась у границ Российской империи. Прибыли в Петербург поздней осенью. Мокрые брусчатки блистали под серым небом, как металл. Ветер с Финского залива резал лицо, а в переулках пахло гарью, углем, свежеиспеченным хлебом и немытыми телами. Петербург встречал нас угрюмым молчанием. Кутузов с дороги был хмур и молчалив. Его не радовали ни купола соборов, ни арки Адмиралтейства, ни суетливая стража у Зимнего дворца. Он сразу заметил перемену в настроении столицы — холод, не тот, что в воздухе, а тот, что прятался в глазах придворных, в сглаженных фразах встречающих.

Михаил Илларионович отправился с визитом к Потемкину, а нас с прислугой временно разместили в одном из казенных домов на Васильевском острове. Комнаты были просторны, но холодны, с низкими потолками и тяжелым воздухом. Иван Ильич в первый же вечер собрал бумаги, распорядился разослать рапорты, а потом надолго замолчал, сидя у печи, глядя, как огонь облизывает сырые поленья.

— Пиши, — наконец сказал он мне. — Будем докладывать обо всем. Пусть Потемкин читает между строк.

Мы писали до полуночи. Я скрипел по бумаге пером, Иван Ильич диктовал, иногда поправляя выражения, делая их чуть язвительнее. Он играл, как опытный музыкант, тонко, на грани, чтобы никто не мог упрекнуть, но все поняли.

Наутро Кутузова вызвали ко двору. Я не присутствовал на приеме. Возвратился он в дурном расположении духа.

— Придворная муть, — сказал он, сбрасывая перчатки. — Все в улыбках, но смотрят, как на выжившего из ума. Матушка-государыня приблизила к себе. Я поцеловал руку, а кругом раздались завистливые вздохи. Тьфу! — плюнул он под ноги. — Ежели так при каждом визите к императрицы будет, то у меня врагов во дворе будет больше, чем и турок. Срам да и только!

Пожаловался Ивану Ильичу:

— Представляешь, милый Ванюша? На меня уже успели донести, что я плохо исполнял обязанности коменданта Измаила!

Вечером того же дня пришел Платов — живой, веселый, будто и не было дороги. Он привез с собой бурю свежих вестей: кого повесили в Бендерах, где отравили турецкого шпиона, как отряды казаков наводят страх на всю Молдавию.

Кутузов слушал, не улыбаясь. Потом спросил:

— А ты чего не боишься? Ведь и на тебя могут донести. За лишнее слово. За лишний успех.

Платов махнул рукой:

— Пусть. У меня, кроме правды и сабли, ничего нет.

С того вечера они много говорили вдвоем. А я… я стал тем, кем всегда мечтал быть: свидетелем. Довлатов бы понял. Я стоял рядом, слушал, записывал. И знал, что время пошло на убыль. Петербург втягивал Кутузова, как топь — медленно, тяжко. Но он еще держался.

И в эти дни я впервые увидел его — старого, уставшего, но все еще способного на решимость. Он стал приходить к себе не поздно, ложился в темноте, подолгу не засыпая. Без боев и славных баталий он угасал. Придворные интриги, где критиковали его и Суворова, выбивали из колеи. Заговоры, сплетни, взгляды завистников. Нет. Это не воинская доблесть. Это не геройская почесть. Все низко, подкуплено, льстиво. Императорский двор для Кутузова стал олицетворять осиное гнездо. Иногда говорил мне, не открывая глаз:

— Все запоминай, Гриша. Все, что тут происходит. Потом когда-нибудь посмеемся вместе в войсках. — Вздыхал. — Э-э, черт возьми! Как мне не хватает моих братцев-солдат! Как не хватает Александра Васильевича, батюшки-полководца моего. Вот так бы сейчас оголил шпагу, и вместе с Суворовым порубили бы всмятку половину прихлебателей матушки-царицы.

Я кивал. Мне и не нужно было говорить. Я и так все записывал. В себе.

Над городом тяжело плыли низкие тучи. Летний сад стоял голый и неуютный. Неприветливо и хмуро глядела широкая река.

Тройка, звеня бубенцами, проехала мимо пустынного и черного Царицына луга и завернула на набережную.

Когда коляска остановилась у подъезда, в окнах мелькнули удивленно-обрадованные лица прислуги.

В прихожей Михаила Илларионовича встретила жена Екатерина Ильинишна и старшая дочь, тринадцатилетняя Прасковья. При виде ее у меня всколыхнулись воспоминания о моей милой Проше, которой я так ни разу и не написал. Точнее, воспоминания всколыхнули тело Довлатова, в котором я находился, а вся моя сущность, мой разум, моя память, была навсегда связана с дочкой и супругой. Они сейчас где-то там, в моем собственном времени…

Екатерина Ильинишна, небольшая и худенькая, выглядела моложе своих тридцати восьми лет. Как я помнил по прежним встречам, она всегда следила за собой и теперь, несмотря на ранний час, была причесана и одета так, словно собралась в гости.

— А-а, добро пожаловать, господин посол! — обняла она мужа.

— Здравствуй, мой дружок, здравствуй! Прости, что не поспел ко дню твоего рождения, — ответил Михаил Илларионович.

— А ты все растешь, Прасковьюшка! — сказал он, целуя дочь.

Девочка смутилась: она в самом деле была уже ростом выше маменьки. Почти мне по плечи.

Все направились в гостиную.

Навстречу им спешили две средние дочери: десятилетняя Аня, такая же худенькая, как мать, только с голубыми глазами, и девятилетняя, черноглазая, по-кутузовски крепкая, плотно сбитая, папина любимица Лиза.

Михаил Илларионович обнял их. Ко мне приласкался домашний кот. Потерся о ноги.

Из дальних комнат с радостными криками уже бежали самые младшие — пятилетняя Катя и четырехлетняя Даша.

Девочки облепили отца.

— Погодите, вот я достану вам варшавские подарки, — сказал Кутузов. — Эй, Прохор!

— Чего изволите, ваше превосходительство? — выглянул из прихожей денщик, как всегда хмурый, успевший уже занести из кареты вещи.

— Принеси-ка сюда меньшой чемодан.

— Подарки! Папа привез подарки! — прыгали вокруг отца девочки.

Екатерина Ильинишна улыбалась.

Денщик внес чемодан. Я перенес корзину гостинцев для слуг. Михаил Илларионович открыл его.

Дети с любопытством заглядывали в чемодан: что там?

Прасковья стояла поодаль. Ей тоже хотелось заглянуть, но было неловко: как маленькая!

— Вон что-то…

— Красивое… Золотое… — тараторили дети.

— Ух, ты!..

— Это не ваше, это мой парадный мундир. Вот, получайте! — сказал папенька.

Вынул из чемодана четыре совершенно одинаковые куклы — я сам их выбирал на ярмарке. Помню, хотелось еще взять вязаного Петрушку, но в Варшаве его было не отыскать. Зато куклы были одеты в польский национальный костюм — юбку и шнуровку. Всем детям досталось по большому шоколадному барашку.

— Спасибо, спасибо, папенька! — защебетали девочки. Тотчас же занялись куклами. Отошли в сторонку и стали рассматривать, у кого красивее цвет юбочки, у кого какой корсетик. Только Лиза не отходила от отца. Держалась за его руку, восторженно глядя на папеньку снизу вверх.

— Почему это не зайчики или медведи, а барашки? — заинтересовалась Екатерина Ильинична.

— Это польские рождественские подарки, милая моя. Агнец непорочный. Видишь, возле каждого — хоругвь. А вот, Прасковьюшка, и тебе гостинец, — кивнул мне. — Гриша, подай нашей красавице.

Я протянул старшей дочери золотое колечко.

— Может, велико будет? Я не знаю, какие у тебя пальцы. Брал на свой мизинец.