Он полез в ящик за инструментами. Нужно было перемкнуть контур, стравить лишнюю ману в землю и залить трещину герметиком с серебряной крошкой. Работа грязная, тонкая, но понятная.

— Держи свет ровнее, — бросил он, доставая кусачки.

Лилит вздохнула и переступила с ноги на ногу. Ей было скучно. Её взгляд блуждал по стенам коллектора, покрытым старыми кабелями, паутиной и надписями «Цой жив».

Вдруг луч её фонаря выхватил из темноты что-то необычное. Среди ржавых труб и гнилой изоляции, вдоль самого потолка, тянулся толстый черный кабель. Он был слишком новым, слишком чистым для этого места. На его оплетке через каждые полметра белела аккуратная маркировка: логотип в виде стилизованной молнии, пронзающей глаз.

Лилит замерла. Глаз. Молния. В голове что-то щелкнуло. Неприятный, высокий звук, похожий на писк комара, только в тысячи раз громче.

— Эй, — позвала она, но голос прозвучал чужим, сдавленным хрипом. — Жека... Что это?

В то же мгновение мир для неё перевернулся. Сырой полумрак коллектора исчез. Его выжгло ослепительно-белым светом. Запах плесени сменился резким, химическим запахом озона и спирта.

Лилит больше не стояла в грязной жиже. Она лежала. Холодный металл впивался в спину. Она не могла пошевелиться — руки и ноги сковывали жесткие фиксаторы. А сверху, прямо над лицом, нависала огромная лампа и тот самый логотип на корпусе прибора: Молния, пронзающая Глаз.

И голос. Спокойный, деловитый, мужской голос, от которого внутри всё леденело: «Показатели нестабильны. Объект сопротивляется синхронизации. Повышайте напряжение. Мы должны сломать барьер».

Боль. Чистая, электрическая боль, прошивающая каждую клетку её эфирного тела.

— НЕТ! — закричала она в реальности.

Её пальцы судорожно сжались на рукоятке динамо-фонаря. Древняя, демоническая паника, которую она прятала глубоко под слоями сарказма, рванулась наружу. Это был не просто страх. Это был резонанс. Её магия взбунтовалась, узнав «тюремщика».

По её руке пробежали фиолетовые искры. Старая лампа накаливания в фонаре вспыхнула, как сверхновая. Вольфрамовая нить не выдержала магического скачка и испарилась, а толстое стекло с треском разлетелось вдребезги.

Темнота навалилась мгновенно.

— Твою мать! — заорал Жека в полной темноте. — Лилит! Ты что творишь?! Свети!

— Я... я... — её голос дрожал, срываясь на визг. — Оно... там... Они здесь...

— Кто «они»? Крысы?

Жека не видел её лица, но слышал, как часто и хрипло она дышит.

— Черт с тобой, — прошипел он. — Не шевелись! Я почти закончил!

Он работал вслепую. Для любого другого мага или механика это было бы смертельно — лезть руками в активную руну в темноте. Но Жека ориентировался на ощупь. Он чувствовал вибрацию металла, чувствовал жар, который не обжигал его кожу.

Щелчок кусачек. Скрутка проводов. Удар рукояткой отвертки, чтобы встало на место.

— Грымза! — крикнул Жека в темноту. — Запускай поток!

Где-то в глубине трубы зашумела вода. Медный котел перед ним загудел, но уже ровно, без взрывов. Сквозь щели в корпусе пробился мягкий, оранжевый свет нагретого металла.

В этом тусклом, зловещем свете Жека наконец увидел Лилит. Она стояла, вжавшись спиной в мокрый бетон стены. Фонарь валялся в воде. Она обнимала себя за плечи, и её трясло так, что слышно было, как стучат зубы. Зрачки расширены до черноты, взгляд расфокусирован.

— Эй, — Жека быстро вытер руки о штаны и шагнул к ней. Злость на разбитый фонарь исчезла мгновенно. — Ты чего? Током дернуло? Обожглась?

Лилит не ответила. Она смотрела в одну точку — туда, под потолок, где в тени труб прятался черный кабель.

— Домой... — прошептала она, обхватив себя руками, словно пытаясь согреться. — Жека, пожалуйста. Хочу домой.

— Тепло! — из бокового тоннеля вывалился радостный Грымза, таща на плече рваный холщовый мешок. — Пошло тепло! Мастер — волшебник! Спаситель! Вот, как договаривались! Три пуда меди! И вентиль латунный, от барского самовара!

Жека принял тяжелый мешок здоровой рукой, чуть не уронив его в грязь. Он смотрел на Лилит через плечо тролля. Он знал её полгода. Она была вредной, ленивой, наглой. Но он никогда не видел её сломленной.

— Спасибо, Грымза, — бросил он, не глядя на заказчика. — Мы уходим.

Он подошел к Лилит и осторожно взял её под локоть. Она дернулась, словно от удара, но, узнав его, тут же прижалась, пряча лицо в рукав его грязной куртки. Её пальцы до боли впились в ткань комбинезона.

— Всё, всё, — тихо сказал он, выводя её к лестнице. — Выбираемся. Дыши.

Пока они лезли вверх, Жека на секунду обернулся и посветил маленьким брелоком-фонариком под своды тоннеля. Там, среди ржавчины и мха, действительно тянулся новый черный кабель. «CORD INDUSTRIES».

Жека нахмурился. Какого черта Корд забыл в городской канализации? Но разбираться времени не было. Ему нужно было вытащить напарницу на воздух.

Дождь, казалось, решил смыть этот город с лица земли. Он превращал промзону в серую, размытую акварель, где очертания заводских труб сливались с низким небом.

Жека загнал «Форд» под ржавый навес пункта приема цветного металла «ВторРесурс». Машина тяжело вздохнула и заглохла, окутавшись паром. Печка, работавшая на полную мощность всю дорогу, превратила салон в баню, но Лилит даже не расстегнула куртку.

— Сиди здесь, — бросил Жека, накидывая капюшон.

Напарница не ответила. Она сидела, подожав ноги к груди, и смотрела в одну точку на лобовом стекле. Её телефон, тот самый дешевый «китаец», лежал в подстаканнике темным, мертвым кирпичом — он сгорел еще в коллекторе вместе с фонарем. Без гаджетов и без своего привычного сарказма Лилит выглядела пугающе маленькой.

Жека вышел под дождь. Приемщик, грузный мужик по кличке Петрович, курил в дверях вагончика. Увидев Жеку, он сплюнул в лужу и пошел к весам.

— Опять ты, Изолятор? — прохрипел он вместо приветствия. — Надеюсь, не с кладбища оградки привез? А то в прошлый раз бабки жаловались, что у них кресты фонят.

— Чистая медь, Петрович. Трофейная, — Жека открыл задние двери фургона.

Вытаскивать мешки с больной рукой было той еще задачей. Он кое-как выволок их на пандус, морщась от прострелов в предплечье. Швы ныли. Петрович, кряхтя, закинул добычу на весы.

— Ого, — присвистнул он, глядя на табло. — Три пуда. И вентиль... Латунь? Тяжелый, зараза. Откуда дровишки?

— Из лесу, вестимо. С теплотрассы. Тролли передавали привет.

Петрович перестал задавать вопросы. В этом бизнесе лишнее любопытство вредило здоровью. Он ушел в вагончик и вернулся с пачкой засаленных купюр.

— Четырнадцать пятьсот. Курс упал, сам понимаешь. Кризис, санкции, ретроградный Меркурий.

Жека не стал торговаться. Он взял деньги — грязные, пахнущие табаком и железом бумажки. Это было меньше, чем он рассчитывал, но достаточно, чтобы заткнуть дыры на пару дней.

Он зашел в ларек с шаурмой, стоявший по соседству.

— Две «Королевские». В одну двойной халапеньо и сыр. И колу.

Через пять минут он вернулся в машину. В салоне было тихо. Лилит сидела в той же позе. Жека положил ей на колени горячий сверток, пахнущий чесночным соусом и жареным мясом.

— Ешь, — скомандовал он. — Тебе надо восстановить ману. Ты там разрядилась в ноль.

Лилит медленно, словно во сне, развернула фольгу. Обычно она набрасывалась на еду, как голодный волк, но сейчас она откусила маленький кусочек и начала механически жевать.

Жека завел мотор. «Форд» недовольно чихнул, но завелся.

— Лилит, — позвал он, выруливая на дорогу. Она не повернула головы. — Что там случилось? Внизу.

Она замерла с шаурмой в руке.

— Ничего, — её голос был плоским, лишенным эмоций. — Темноты испугалась.

— Ты суккуб. Ты видишь в темноте. И ты никогда не боялась ни крыс, ни Грымзу. Ты увидела кабель.

— Я увидела провод, Жека. Просто провод.

Она наконец повернулась к нему. В полумраке салона её глаза казались черными провалами. Розовая прядь волос прилипла к мокрой щеке.