Он прошел в ванную. Ступни утопали в мягком ворсе ковра. В гараже он ходил по бетону, и ноги всегда мерзли, даже летом. Здесь пол был с подогревом. Из зеркала над раковиной на него смотрел незнакомый мужик. Гладко выбритый (пункт 4.2 контракта: «Лицо сотрудника — лицо Компании»), с темными кругами под глазами. Но это были не те круги, что появляются от ночной смены или пьянки. Это была тень какой-то глухой, внутренней тоски.

Жека плеснул в лицо ледяной водой. Потом натянул фирменный комбинезон, висевший на вешалке. Темно-синяя ткань, плотная, но дышащая. Огнеупорная, антистатическая, пуленепробиваемая (наверное). На груди — вышитый логотип: Молния, пронзающая Глаз. В этом костюме он чувствовал себя не механиком. Он чувствовал себя космонавтом, которого готовят к полету в один конец. Или дорогим манекеном.

На кухне (минимализм, хром, сенсорные панели) он подошел к кофемашине.

— Эспрессо. Двойной, — сказал он в пустоту. Машина тихо зажужжала. Никакого пара, никаких брызг. Через десять секунд в чашку полилась черная, густая жидкость с идеальной пенкой.

Жека сделал глоток. Вкусно. Безупречно вкусно. Идеальный баланс горечи и кислинки. Он поставил чашку на стол и скривился. Ему вдруг безумно захотелось того пойла, которое варила Лилит в их старой, сгоревшей «Делонги». Того кофе, который был похож на мазут, в котором плавали крупинки гущи, и от которого сердце начинало стучать в ритме дэт-метала. Тот кофе был настоящим. А этот был как весь этот дом — дистиллированным.

В 07:40 телефон пискнул: «Шаттл прибыл». Жека вышел из квартиры, не запирая дверь (умный замок щелкнул сам). В лобби жилого комплекса «Корд-Резиденс» было пусто. Консьерж-робот проводил его сканирующим взглядом камеры.

У подъезда, под моросящим дождем, стоял черный минивэн. Никаких ручек, никаких зеркал. Гладкая черная капсула. Дверь бесшумно отъехала в сторону. Жека сел в прохладное кожаное нутро.

— В Башню, — буркнул он, хотя знал, что маршрут уже загружен.

Машина тронулась. Жека прижался лбом к тонированному стеклу. Снаружи плыл Питер. Серый, мокрый, живой. Люди бежали к метро, прыгая через лужи. Какой-то парень в яркой куртке ругался с водителем автобуса. Старушка тащила тележку. Они были там, снаружи. В мире грязи, эмоций и свободы. А он скользил мимо них в своем герметичном аквариуме, защищенный броней, страховкой и банковским счетом с шестью нулями.

Кольцо на пальце коротко вибрировало, фиксируя учащение пульса.

«Стресс: легкое повышение. Рекомендуется дыхательная гимнастика».

— Да пошел ты, — беззвучно шепнул Жека, глядя, как капли дождя умирают на стекле, так и не коснувшись его лица.

* * *

Лифт опускался долго. Цифры на табло сменялись в обратном порядке: 10, 5, 1, 0, -1... На отметке «-10» двери открылись.

Если наверху башня «Этернити» пахла будущим и дорогим парфюмом, то здесь она пахла раскаленным металлом, вибрацией и чем-то сладковато-гнилостным. Технический уровень. Кишки гиганта.

Жека вышел из лифта, и шум сразу ударил по ушам. Здесь не было тишины. Здесь выли турбины, перекачивающие эфир, шипели клапаны сброса давления и гудели трансформаторы размером с двухэтажный дом. Пол под ногами мелко дрожал.

— Доброе утро, Евгений Валерьевич! — перекрикивая гул, радостно позвал парень в таком же синем комбинезоне.

Это был Стас. Стажер. Выпускник Политеха с красным дипломом и глазами щенка, который впервые увидел мячик. Он стоял у магистрального узла «Север», держа в руках планшет.

— Давление в контуре 4-Б падает, шеф! — проорал он с энтузиазмом, достойным лучшего применения. — Система пишет «Засор фильтра грубой очистки». Опять накипь!

Жека кивнул, натягивая толстые прорезиненные перчатки до локтей.

— Накипь, ага, — буркнул он себе под нос.

Он подошел к огромному металлическому «стакану» фильтра. Он был врезан в трубу толщиной с туловище человека. На металле, несмотря на жару в помещении, выступил иней — жидкий эфир был холодным, пока не попадал в реактор.

— Ключ на 32, — Жека протянул руку.

Стас с готовностью вложил ему в ладонь тяжелый инструмент.

— Слушайте, Евгений Валерьевич, это же гениально, да? — тараторил стажер, пока Жека накидывал ключ на болты крышки. — Виктор Павлович создал замкнутый цикл! Никаких выбросов, стопроцентный КПД. Я читал, что мы скоро сможем запитать весь Северо-Запад!

Жека налег на ключ. Болт скрипнул и поддался.

— Меньше болтай, Стас. Держи ведро.

Он открутил последний крепеж. Крышка фильтра с тяжелым чмоканьем отделилась от корпуса. Из открытого зева трубы выплеснулась густая, вязкая субстанция. Она плюхнулась в подставленный пластиковый контейнер, тяжело колыхнувшись, как желе.

Это было не масло и не ржавчина. Это была фиолетовая, светящаяся изнутри слизь. Она пахла озоном, как после грозы, и одновременно — сырой землей и медью. Запахом крови.

— Фу, — Стас скривился, но тут же поправил очки. — Ну и гадость этот эфирный конденсат. Как медуза разложившаяся.

Жека молчал. По инструкции он должен был просто закрыть контейнер и отправить его в утилизатор. Но что-то блеснуло в фиолетовой жиже.

Жека медленно, словно против воли, опустил руку в перчатке в слизь. Она была теплой. Неприятно, физиологически теплой. Он пошевелил пальцами, нащупывая твердый предмет.

— Шеф? — голос Стаса стал неуверенным. — Вы чего? Это же токсично. Инструкция запрещает прямой контакт...

Жека вытащил находку. Он поднес руку к глазам, рассматривая предмет в свете галогеновых ламп. Это была не гайка и не кусок окалины. Это была чешуйка. Размером с ноготь, полупрозрачная, переливающаяся перламутром. Тонкая, изящная, словно лепесток цветка, сделанный из стекла. А рядом, запутавшись в слизи, лежала косточка. Крошечная, хрупкая, похожая на фалангу пальца птицы или... очень маленькой руки.

Жека замер. В голове вспыхнуло воспоминание. Лена рассказывала ему про фейри.

«Они хрупкие, Жень. У них кости полые, как у птиц. И чешуя на крыльях...».

— Это что? — Стас подошел ближе, щурясь. — Кристаллизация осадка? Прикольная форма. Похоже на листик.

Жека сжал кулак, пряча находку. Слизь чавкнула в перчатке. Кольцо на пальце под резиной нагрелось. «Скачок пульса. 90 ударов». Он вспомнил пункт 3.5 своего контракта: «Сотрудник обязуется не анализировать состав побочных продуктов производства...».

— Да, — хрипло сказал Жека. — Кристаллизация. Минералы.

Он разжал пальцы над контейнером. Чешуйка и косточка беззвучно упали обратно в фиолетовое месиво. Маленькие, безымянные детали великого механизма прогресса.

— Закрывай, — скомандовал он, стягивая перчатки. Его руки дрожали, и он надеялся, что Стас этого не заметит. — И в печь.

— Есть в печь! — бодро откликнулся стажер, подхватывая контейнер. — Всё-таки великое дело делаем, Евгений Валерьевич! Чистая энергия!

Стас потащил ведро к шлюзу утилизатора. Жека смотрел ему в спину. «Чистая энергия», — эхом отозвалось в голове. Он вытер лоб рукавом. На синей ткани осталось маленькое, едва заметное фиолетовое пятно. Оно светилось в полумраке, как клеймо.

Жека отвернулся к трубе и начал с остервенением закручивать болты обратно. Ему нужно было заглушить этот гул. И голос совести, который шептал, что он только что помог спрятать труп.

* * *

В квартире Марины пахло вишней, ванилью и кондиционером для белья. За последние пять лет этот запах был для Жеки символом недостижимого уюта, рая, из которого его изгнали за неуплату. Теперь он сидел в самом центре этого рая, за столом, накрытым новой скатертью, и чувствовал себя чужим.

— Еще кусочек? — Марина сияла.

Она изменилась. Исчезла та вечная, напряженная складка между бровей, которая появлялась, когда она смотрела на его грязные ботинки. На ней было новое платье — мягкий кашемир песочного цвета. Она больше не смотрела на него как на неисправный банкомат. Она смотрела на него как на мужчину, который наконец-то оправдал ожидания. Как на победителя.