«Милая В. в. Аврора! Мы вас не предавали: нас похитили степные вороны. И прямо сейчас на наш лагерь скачет кочевая орда с каганом во главе, а за ними идёт Великое Ничто, разрушающее мир. Совсем скоро враги будут под стенами Старого города. Время объединиться и спасти мир. Элис».

— А Румпель? Он не пошёл с нами?

Четвёрка друзей огляделась. Румпеля нигде не было. Только трава. Ещё трава. И ещё. Много-много травы. Скалы. Птицы, мечущиеся в голубом небе. И всадники. Целый отряд всадников, явно скачущих в сторону незваных попаданцев.

— Мы влипли, или мне кажется? — тихо спросила Майя.

Хотелось бы им знать ответ на этот вопрос. И на другие, желательно, тоже: где Осень? Если не в этом мире, то как выбраться отсюда и попасть туда, куда Пёс бездны её унёс? И было понятно лишь одно: надо спасти Осень. И хотелось бы ещё спастись самим. Заодно.

— Кажется, я начинаю понимать французов, — пробормотал Герман и шагнул вперёд так, чтобы загородить Алису. Мари то есть.

— Ты про казачью лаву? — Бертран обернулся к другу.

— Про неё. Жутковато, надо признаться…

Топот множества копыт, свист множества голосов. Сотня вооружённых всадников, одеждой разом напомнивших о татаро-монгольской орде, едва ли не в метре от замершей четвёрки, разделилась на два потока, закручивая вокруг первомирцев лошадиные вихри: ближний — по часовой стрелке, дальний — против.

Новый крик, похожий на крик дикой птицы. Всадники внезапно замерли, и только жеребцы выгибали крутые шеи, фыркали, жадно втягивая широкими ноздрями запахи, пряли ушами и нетерпеливо перебирали копытами. Один из наездников — одетый в кожаную куртку степняка со вшитыми металлическими перьями пластинчатых доспехов — остановил серого мышастого коня перед лицами первомирцев, поднял руку и спросил:

— Чьей смерти, путники, ищете вы в степях великого кагана?

— Видите ли, многоуважаемый обитатель степей… — начал было Герман, откашлявшись, но Бертран живо перебил его:

— Твоих врагов. Мы ищем смерти твоих врагов, о отважный герой.

Кочевник широко ухмыльнулся, блеснув белоснежными крепкими зубами, и расхохотался. Поднял руку, растопырив пальцы, и по этому знаку воины опустили арбалеты и луки.

— Добро. Чьи вы люди? Откуда идёте и куда? С какой целью? — более дружелюбным тоном продолжил вопрошающий.

— Понимаете, если рассуждать в категориях принадлежности…

Но Кот снова перебил Германа:

— Его, — ткнул пальцем в Иевлева. — Это, — он кивнул на Мари, — его жена. А мы с милой супругой моей Майей — верные слуги нашего господина. Идём мы от края земли на запад, в земли славной Эрталии. Слышала ли твоя милость о таком королевстве? А цель наша простая, житейская: найти сестру госпожи, похищенную злым волшебником. Имя девочки Осень, не встречал ли таковую?

Кочевник снова быстро оглядел их, и Герман подумал, что внешне мужчина ближе к монголоидному типу: узкие глаза, чёрные гладкие волосы, широкими прядями спускающиеся ему на плечи из-под шишака. Он чем-то напоминал Джамала, подрядчика из Киргизии, но в то же время лицо предводителя всадников было более европейским, что ли. Глаза вроде шире, хотя веки всё же азиатские, нос больше.

— Красивое имя. Не встречал. А про Эрталию слышал, доводилось. Далеко вы от неё. Почему со мной говоришь ты, а не твой господин?

«Вот и выкручивайся сам. У тебя неплохо получается», — подумала Герман, продолжая разглядывать странного человека. И лошадь не как у степняков, те предпочитали маленьких лохматых кобылок. Одежда потрёпанная, в пятнах. Возвращается с битвы?

— Так не представился ты, господин добрый. А мессир Герман роду знатного, не может он разговаривать с тем, кто уступает ему родовитостью, — не растерялся Бертран. Вот же котяра! Без масла куда хочешь влезет.

— Вот как?

«И глаза серые. У азиатов бывают серые глаза?»

— Что ж, моё имя Эйдэн, Третий ворон великого кагана.

— Ворон? — удивлённо переспросил Герман.

Оборотень, что ли? Если они и правда в сказке, то почему бы здесь не быть оборотням?

— Неужели сам ворон⁈ — ахнул Бертран, прижал ладонь к груди и поклонился. — Прошу простить дерзость человечка, осмелившегося заговорить с самим Третьим вороном!

Лесть возымела действие. Эйдэн сдержал усмешку, кивнул.

— Вы поедете с нами в Драконий стан. Я выделю двух лошадей. Если, конечно, ваши женщины не умеют скакать верхом.

— Не умеют, — покаянно сообщил Кот.

— Нам бы в Эрталию, — попытался возразить Герман. — Зачем нам Драконий стан?

Третий ворон тронул коня, оглянулся и бросил:

— Вам по пути. Вы на востоке от Дракона.

А затем коротко велел своим людям:

— Арта и Бадду им. Смотреть.

— Честно признаться, я тоже как-то не очень по лошадям, — признался Герман.

Кот удивился:

— А чего там уметь? Она прыгает — ты прыгаешь. Узду не натягивай, не рви лошадкам губы, и будет тебе счастье.

Мари хмуро и озадаченно разглядывала Германа, ветер трепал её короткие светлые волосы.

— Ладно, Бертран — он принц, может, их там всем языкам на свете учат, но Герман, тебе-то откуда известен язык кочевников? И на каком языке ты с ним говорил? — наконец потрясённо спросила она.

И все дружно уставились на Рапунцель.

— А ты… не поняла их слова? — удивлённо переспросила Майя. — Они же по-русски разговаривали.

Бертран оглянулся на жену, округлил глаза:

— Вообще-то нет, Май. До русского там как до Альфы Центавры. Ты же слышала все эти щёлканья и цокания? Даже когда Эйдэн перешёл на эрталийский, он не смог выговорить «что ж», только «цто ж». Ты разве поняла что-то кроме представления? А вот к Герману Павловичу у меня тоже ряд вопросиков…

— Что за эклектика? — пробормотал Герман. — Я же слышал: нормально ворон произносит все полагающиеся «че».

Кот провёл рукой по бритому черепу и хмыкнул недоверчиво:

— Чертовщина какая-то. Ты тоже слышала «че», Май?

— Ну да. «Что ж», да и вообще все «че» в его речи были обычными. «Чьи вы люди» и «что вы ищете» было нормальным. Да, есть ощущения прицокивания, но…

Но тут к ним подошёл один из кочевников, ведя в поводу двух осёдланных лошадей, и Майя, замолчав, мило ему улыбнулась. Мари не утрудила себя улыбкой: она была занята тем, что хмурила светлые брови и явно пыталась решить языковую задачку.

Воин, в куртке, ничем не отличавшейся от куртки своего ворона, молча встал перед четвёркой. Герман внимательно посмотрел на седло, затем понаблюдал, как легко вскочил Бертран на своего скакуна, протянул руку Майе, та поставила ногу на ступню мужа, подскочила и довольно ловко запрыгнула позади на круп.

— Я опозорюсь, — предупредил Герман.

И честно опозорился, конечно. Несмотря даже на то, что Мари подсказала сначала подсадить её и даже придержала коня. Всё равно понадобилась помощь откровенно ржущего воина.

«Не всем быть тамерланами, — успокоил Герман себя под хохот вокруг, — из некоторых вполне приличные реставраторы получаются». Рапунцель прицокнула, ударила шенкелями в бока коня, но Герман видел: она тоже сидит не особо уверенно. А вот Бертран как будто в седле родился.

Им повезло: лошадь не требовала управления: видимо, чувствовала себя в родном табуне и ориентировалась на других, и Мари отпустила поводья. Герман обнял девушку за талию. Сидеть было ужасно неудобно: седло не было двойным, а потому спутница примостилась боком: одна нога за лукой седла, другая — перед, коленкой упираясь в холку.

«А меж тем, ведь ещё есть место на крупе, — размышлял Иевлев, — Если сделать седло как на мотоцикле или как детское сиденье на велосипеде? Ну не совсем, а…».

Спустя время, Герман уже думал про то, как бы устроить что-то вроде рессор, приподняв седло. Ноги затекли, пятая точка очень скоро начала ныть.

Через пару часов, не видя никаких изменений в окружающем ландшафте, первомирец покрылся холодным потом при мысли, как он будет слезать после столь долгой езды. Пожалуй, последний позор будет похуже первого. А мимо проносилась выжженная солнцем трава, едва видимая в пыли, поднимаемой копытами отряда. Глаза начинали слезиться. И лишь одни соколы реяли в бескрайнем голубом небе, казалось, застывшем над ними.