А ещё через… он не знал сколько… Герман уже не думал ни о чём. Прав, прав Чингиз Айтматов: некоторые дни тянутся подольше столетия…

Отряд остановился, лишь когда на тёмном небе вспыхнули звёзды. К этому времени шкура лошади стала влажной и покрылась чем-то сродни мыльной пене. Мари со стоном сползла с коня. Герман свалился кулем, больно ударившись о землю коленками. Упёрся кулаками.

— Вот это тренажёр! — заметил, с трудом поднимаясь на одно колено.

К ним лёгкой танцующей походочкой подошёл Бертран, и Герман почувствовал, что впервые начинает ненавидеть друга.

— Тебя ворон зовёт. Не парься, твою лошадку я распрягу и стреножу. Вставай с колен, будь мужиком.

В последней фразе прозвучала откровенная издёвка. Герман глухо зарычал, рванул и поднялся на ноги. Его чуть повело.

— Молодец. Мужик, — засмеялся Кот.

Вокруг разгорались костры, разрезая ночь красно-оранжевыми всполохами. Чёрные фигурки суетились, водружали котлы, забрасывали в них — судя по запаху — вяленое мясо, переговаривались, но Герману, упорно бредущему в указанном направлении, казалось, что лагерь похож на настороженного ежа, охваченного беспокойством по поводу приближения рыжей хищницы.

У одного из костров сидел Эйдэн, грел руки и нечитаемым взглядом наблюдал за трепещущими от жадности голодными язычками огня.

— Садись, — он кивнул на место рядом. — Разговор есть.

Герман рухнул, стиснув зубы, чтобы позорно не застонать. Ворон скользнул по нему взглядом.

— Ты не рыцарь и не вельможа. Кто ты, мессир Герман?

Иевлев вздохнул. Опять выкручиваться и что-то лгать.

— Ну, если вкладывать в понятие «вельможа», например, обладателя диплома престижного ВУЗа…

И резко замолчал, морщась. Выкручиваться было отвратительно. Герман Павлович предпочитал прозрачность и честность.

— Всё не так, — с тяжёлым вздохом честно признался он. — Я даже не мессир. Я — архитектор. Точнее сказать, я архитектор-реставратор.

— Ар-хи-тек-тор?

— Я строю здания. Точнее сказать, я создаю проект, по которому… м-м-м… каменщики строят здания. А ещё вернее, я восстанавливаю разрушенные прекрасные здания минувших эпох.

Ворон обернулся и посмотрел уже с откровенным любопытством.

— Если вдруг в вашей земле это какое-то преступление, ну или… То убивайте меня, а прочих, пожалуйста, отпустите на волю.

— Ложь ворону это преступление, да. Но ты не лгал, лгал твой слуга.

— Мой друг. Но моё молчание — тоже ложь, разве не так?

Эйдэн улыбнулся, ущипнул себя за усы, тонкой полоской очерчивающие губы, скосил глаз на то ли пленника, то ли гостя.

— Цестный, — произнёс спустя несколько минут. — Славно. Я не стану карать за ложь. Ни тебя, ни твоего друга-слугу. Расскажи мне всю правду: откуда вы? Цто ищете? Куда идёте?

Герман вздохнул и, мысленно попросив у Бертрана прощения, добросовестно рассказал всю историю, которую знал. Про Первомир, про закон сохранения нормальности, про девочку Осень, Алису-Мари, Пса бездны по имени Сергей, и про зеркала на крыше гостиницы Октябрьская.

Эйдэн слушал молча, не перебивая, и его глаза чуть поблёскивали в свете костра.

— Он сотворил мир и разрушил его? — переспросил, когда Герман закончил.

— Да. Завершения гибели мира мы не увидели, но вряд ли можно сомневаться в том, чем всё закончилось.

— Цто ж. А теперь погибает наш мир. С востока идёт Великое Ницто, и за ним исцезают и земля, и небо. Я не знаю, как называеца Разрушитель нашего мира. Может быть, это и есть твой Сергей? Пёс бездны… Но никакой девоцки с ним я не видел. Да и его самого, цестно сказать, не видел. Просто тьма.

— Вероятно, это он и есть.

— Ты говоришь, ваша Осень была с ним? Как она выглядит?

Герман попытался честно описать. Ворон лишь покачал головой задумчиво. Они снова замолчали.

— А как выглядел Пёс бездны, когда был целовеком? — вдруг спросил Эйдэн.

— Мальчишка, лет двадцати. Невысокий, не вот прям силач. Да ничего особенно выдающегося. В темноте было не разглядеть, но я видел его фотографию: карие глаза. Эффектнее выглядят, когда они вспыхивали красным. Ну и впечатлило, конечно, когда сам парень превратился в огромного волка…

— Волка?

Эйдэн прицокнул, и Герман вдруг осознал, что ворон и правда, словно по заказу Бертрана, принялся вместо «че» говорить «це».

— Тридцать лет назад, когда я был ребёнком, мой отец служил кагану Раршу в Старом городе королевства Монфория, и однажды явился юноша с волосами цвета льна и глазами цвета палых ягод черешни. С ним было две девицы — тёмная, как ноц, и светлая, как день. Он назвался принцем Дезирэ, не тем, который сын короля Андриана, ибо того ещё не родилось. Юноша превратил кагана в камень, а его воинов — в птиц. Мой отец был среди них. Потом расколдовал. Дезирэ отогнал мой народ от востоцных пределов Монфории, явившись в образе огромного волка. А потом изцез. Не он ли тот, кого ты ищешь?

— Вполне вероятно. А что стало с девушками?

— Цорная, как ноц, бежала в Эрталию и пропала где-то там. А та, цто была светлой, оказалась доцерью тайного короля Монфории, про которого никто и не слышал раньше, и уснула. Говорят, спит до сих пор где-то в Старом городе.

— Если она — Осень, то только она и может с ним справиться, — убеждённо заявил Герман. — Там, на крыше, некий всесильный колдун, и вроде, если не ошибаюсь, хранитель чего-то, Румпельштильцхен, заявил, что Осень — маяк Пса. И если она прикажет своему волку уйти, тот уйдёт.

Эйдэн снова пощипал ус, задумчиво.

— Но её надо разбудить, — заметил задумчиво после очень-очень затянувшегося молчания. — Я услышал тебя, Герман…

— Павлович. Моего отца зовут Павлом.

— … Герман, сын Павла. Я помогу. Ты спасёшь свою девоцку, а она спасёт мир, пока ещё его не поздно спасать. Если надо будет, я сам поеду с вами в Старый город. Есть легенда, цто Аврору — так зовут ту, цто спит — разбудит лишь добрый сердцем целовек. Обыцно будят поцелуем и женяца потом. Подумайте, кто это может сделать. Иди к своим.

Герман, кряхтя, поднялся и попытался поклониться, подражая Бертрану.

— Спасибо, Третий ворон. Век не забуду.

Эйдэн хмыкнул.

— Не говори кагану, кто вы. Скажи: здания строишь. Пообещай ему дворец построить, краше которого не было. И про Эрталию не говори, инаце посцитает лазутциком.

— То есть, лгать? Ворону лгать нельзя, а кагану — можно?

— Иногда ложь губит жизнь, а иногда — спасает жизнь, — рассмеялся Эйдэн.

— Но тебе лгать нельзя?

— Мне — нельзя.

Спать им пришлось под открытым небом. Правда, по приказу ворона первомирцам принесли множество попон, но всё равно заночевали все в одной куче — в степи очень быстро холодало.

— Это что, зима? — проворчала Майя, прижимаясь к мужу.

— Не, — беспечно ответил тот. — Конец лета, судя по траве. Просто ночи холодные, и всё.

Мари вдруг села, посмотрела на товарищей по попаданию.

— Я поняла! С «че», «це» и языком. Это один из законов нормальности мира. Ты же, Майя, тоже сразу понимала наш язык, когда попала в Эрталию. А я — ваш.

— Почему ты тогда не понимаешь ворона?

— Потому что мы с Котом местные. Нам нормально его не понимать. А вы — из Первомира, и наш мир сразу встроил вас в языковую систему той земли, куда вы попали. Поэтому вы и «це» вместо «че» не слышите…

— Уже слышим, — буркнул Герман устало. — Давайте спать? Завтра снова отбивать… снова путешествовать на лошадях.

— Знал бы, что ты загремишь с нами, тоже послал бы тебя в конюшни, как Майю, — рассмеялся Бертран. — Завтра будет особенно тяжко, а потом ничего, привыкнешь.

И действительно, следующий день Герман едва пережил, а с третьего стало намного легче, и на пятый Иевлев уже не задумываясь подлетал в седле в ритме лошади.

На тринадцатый день пути, когда девушки уже давно ехали на своих конях, а Герман начал получать удовольствие от неспешной скачки рысью, всадники увидели фигурку, стремительно приближающуюся к ним с юго-западной стороны.