— Доброй ночи тебе, Кариолан, Седьмой ворон, — нараспев произнесла Кара, — и тебе доброй ночи, Элис, жена ворона. Простите за поздний визит, но… Можно войти? Мы ненадолго.

Я открыла было рот, чтобы разрешить, и тут же осознала: раз уж «муж» в шатре, то разрешает он… Обернулась. Арман сделал небрежный приглашающий жест рукой. Да моя ж ты умница! Всё верно понял.

— Разреши познакомить тебя со своей старой подругой: Майя, супруга Бертрана, бывшего некогда принцем Эрталии. В те времена, Майя была её королевой. Той самой, «злой». Но это долгая и запутанная история. Бертран, к слову, тоже здесь. И ещё двое, которых я не знаю. Четверо. Ты понимаешь, к чему я веду?

— Королева? Так её же вроде убили на свадьбе Белоснежки…

Кара хмыкнула, прошла к костру и села. Майя опустилась рядом с ней и посмотрела на меня.

— Мы переиграли сказку. С помощью Румпельштильцхена, которого вы знаете под именем Фаэрта. Ничего, что мы об этом говорим при вашем муже?

«Муж» покачал головой.

— Ничего, — выдавила я. — В каком смысле «сказку»?

И тут мне рассказали нечто, что повергло меня в шок. Оказывается, нашим миром правят сказки, и если ты попал в сюжет одной из них, то должен дойти до самого конца, чтобы ни случилось. Например, Золушка всегда выйдет замуж за принца, а Белоснежка уснёт, отравившись яблоком.

— А я? Я тоже участвую в какой-то сказке?

— Может, и нет, — вздохнула Майя.

— Понятно. Но тогда Спящая красавица должна выйти замуж за того, кто её расколдовал?

— Наверное. Иногда сказка отходит от канона, незначительно, но…

— Их четверо, — пояснила Кара многозначительно. — Двое — первомирцы, а двое — наши, побывавшие в первомире…

И тут до меня дошло:

— Значит, вы «ангелы», которых я должна найти⁈ «Две женщины, стриженные, словно мужчины, и двое мужчин, один лысый, другой… странный». Вы знаете, что значит «рентген головного мозга»?

— Мы-то знаем, — удивилась Майя, — а вот вы откуда это слышали? Вы же не из Первомира?

Я вздохнула, обернулась к Арману:

— Всё, можешь не прятаться. Тут все свои.

Едва увидев, кто скрывается в одежде ворона, Кара расхохоталась. Нам пришлось долго успокаивать не в меру развеселившуюся фею. Потом Майя сухо изложила свою историю и призналась, что после неё в Эрталию, а вернее в Родопсию попала её дочка Аня, которую мы знаем под именем Дризелла. При этом лицо у Кары как-то странно вытянулось.

— Ты её встречала? — удивилась Майя.

— Нет. Просто имя странное. Ну и вообще, первый раз слышу, что в наши края началось прям нашествие первомирцев.

Мы проговорили несколько часов. Я вспомнила нашу последнюю встречу с Дрэз, и порадовала Майю сообщением о внуке. А мне рассказали про странную девочку Осень, внезапно оказавшуюся принцессой, взятой Фаэртом-Румпелем из Родопсии в Первомир, а затем похищенной Псом бездны. Кара поведала о Спящей Красавице номер один, которую разбудил этот самый Пёс бездны и которую так любил Арман. Маркиз погрустнел, услышав окончание той давней истории. А я сообразила, что старуха-гадалка и была принцессой, вернее королевой Шиповничек, а её рыжий спутник, выходит… Фаэртом. Застонала, схватившись за голову:

— Ладно, я всё понимаю. Перемещение во времени и… множество миров. Магия там всякая, но… Почему я помню Дрэз маленькой? Помню, как она надела Ноэми на голову торт и… И почему ваша Аня точь-в-точь Дрэз? Как так может быть?

— Мари назвала это законом сохранения нормальности мира, — пояснила Майя.

И рассказала о шарике, помещённом в масло: оно обтекает его и принимает нужную форму. То есть, все вокруг помнят прошлое этого человека.

— Неужели у всех изменяется память? — недоверчиво уточнила я. — У конюхов, плотников и… И вообще у всех-всех? Мы можем помнить то, чего не было, и не помнить то, что было…Чему же тогда верить?

Майя покачала головой:

— Нет, не память. Меняется прошлое, ткань мира. Например, когда Аня появилась в Родопсии, у неё выросло прошлое. Такое, каким оно было бы, родись Аня в Родопсии. Но сам шарик, то есть попаданец, сохраняет память о своём прошлом, и это меняет его настоящее. Может изменить.

— Иными словами, — я решительно поднялась, — Аврора может стать жестокой и властной принцессой только потому, что не помнит, что она — Осень? А если вспомнит себя настоящую, то снова станет доброй и жалостливой?

— Не знаю, — честно призналась Майя.

Я вздохнула. Но ведь и новые воспоминания никуда не денутся, а, значит, если Аврора казнит нескольких человек, например, то ей уже никогда не стать прежней доброй Осенью.

— Вы должны вернуть ей память, — заявила я. — Кто-то из вас должен бежать с Арманом. Прямо сейчас. Кто-то, кого Осень хорошо помнит. Например, Мари. Ведь в том мире, Рапунцель была сестрой Авроры… ну то есть, Осени. Пока не поздно, пока принцесса не изменилась бесповоротно. Теперь я поняла, почему пробуждение Спящей Красавицы не остановило Великое Ничто: Аврора должна вспомнить себя.

Арман, закончивший горевать о несбывшейся любви, посмотрел на меня:

— Если я уеду в костюме ворона, меня отпустят. Мало ли какое распоряжение мне дал каган? Никто не рискнёт допросить меня. Но если со мной будет девушка… Да ещё и жена мага-архитектора…

Мы задумались.

— Её можно тоже переодеть, — неуверенно начала было Майя.

— Светлые волосы. Слишком приметно, — выдохнула я.

И тут Кара хитро улыбнулась и весело посмотрела на нас.

— Майя, детка, а где то колечко, которое я тебе подарила давным-давно?

ПРИМЕЧАНИЯ для любознательных

Всё то, о чём говорят герои, было рассказано читателям в прошлых книгах:

*Майя была её королевой — «В смысле, Белоснежка⁈»

*в Родопсию попала её дочка Аня — «Отдай туфлю, Золушка»

*про странную девочку Осень — «Пёс бездны, назад!»

*о Спящей Красавице номер один — «Подъём, Спящая Красавица»

*Ист аха — не совсем точный перевод. Скорее «приготовь седло». Кочевники почти никогда не называют лошадей лошадьми и не упоминают о них, чтобы не сглазить. Если нужно сказать «лошадь», говорят «покоритель степи», «та, что быстрее ветра», «звенящая по камням» и тому подобное. В данном случае, говорить о лошади необходимости нет, поэтому говорят о седле.

Эйдэн ушёл в шатёр, спиной чувствуя неприязненный взгляд кагана. Ещё бы! Первый ворон Аэрг и второй ворон Тэрлак спят, как и положено в походное время, на земле, завернувшись в тёплые вороньи плащи, а Третий ворон барствует в шатре. Почти как его каган. Пусть это и шатёр невесты, а не ворона. Если бы не этот взгляд бессильной ненависти Эйдэн остался бы снаружи вместе с братьями.

Кары в шатре не было. Не сказать чтобы это расстроило жениха: Эйдэн от матери знал, кто такие феи и какие у них нравы. Взять замуж фею — взять себе бесчестье. Но… не смотреть же, как её убьют?

Ворон лёг на шкуру и прикрыл глаза. Вынул из кармана узкую ленточку и принялся разглядывать её сквозь ресницы. Это была выцветшая и потрёпанная полоска ткани неопределённого цвета.

Алая — вспомнил он.

И словно наяву услышал звонкий, немного захлёбывающийся смех дочери. Эйдэн и не заметил, когда Нуиника успела вплести ленточку в гриву его лошади. Увидел потом, когда его достали из ямы, и сразу понял, откуда она.

— Нет на свете ничего более сладкого, чем память, — пробормотал ворон тихо, — нет ничего на свете более горького, чем память.

Пройдёт день, и ещё один, и к вечеру орда будет под стенами Старого города. Но об этом ворон подумает завтра. Время ещё есть. Он заставил тело расслабиться и провалился в сон.

Ему снилась степь. Она простиралась далеко внизу, закругляясь с двух сторон белыми зубцами гор, а с юга и запада — серыми волнами моря. Эйдэн парил в упругом потоке воздуха, и ветер тихонько гудел в сомкнутых перьях. Внизу проносились табуны тонконогих лошадей. В реках сверкали серебристые косяки форели. Всё это Эйдэн видел несмотря на огромную высоту, из-за которой горы казались рассыпанным по бархату сероватым жемчугом.