Левая рука зачесалась. От усталости как-то особенно болели глаза.

Я опустилась рядом с черешней. А что если попробовать оживить её магией? Коснулась углей, попробовала почувствовать хоть какую-то жизнь. Я знала: мёртвых воскрешать невозможно. Смертельно раненных исцелить — да, но не мёртвых.

Увы.

Ну что ж… Чем эта смерть хуже тех смертей, которые мы видели сегодня? В конце-концов, это всего лишь бессмысленное дерево…

— Смотрите, что я нашла.

Я обернулась. Осень подошла и разжала кулак. На ладони её лежала крохотная косточка. Черешня? Кто-то из стражников когда-то прожевал и выплюнул прямо здесь?

— Давайте посадим?

— Вряд ли она взойдёт…

— Давайте попробуем.

Я забрала косточку. Зажала в руке, устало выдохнула, прикрыв глаза. Да, это было бы чудесно. Ведь это плоть от плоти той самой черешни! Никаких других деревьев здесь ведь давно нет. На миг я даже поверила, что однажды скорлупа треснет, из трещины поползут тонкие белые корешки, проклюнется согнутый молочно-зелёный стебелёк, разогнётся, раскроет первые листики. А потом начнёт тянуться к свету, вытягиваться, выпуская веточки…

— Шиповничек, — шёпотом позвала меня Осень.

И потрясение в её голосе заставило меня открыть глаза. Я не сразу им поверила: в руках у меня зеленел тонкий саженец. На нём уже было четыре веточки, и по-детски крупные листочки доверчиво разворачивались к небу.

Великий змей

Три дня мы только и делали, что боролись с чумой. Или меньше? Я сбилась со счёта. Мне казалось, что прошло ещё лет сто. Королевские повара безостановочно варили еду для больных и бедных. Добровольцев становилось всё больше и больше: с пяти человек их количество выросло до шестидесяти. Одни ежедневно обходили дома, другие чистили улицы, третьи сжигали имущество, четвёртые помогали в госпитале и на кухне… Третьими, в основном, были молодые парнишки.

И можно было бы бросить уже пачкать руки и сажать мозоли на нежную кожу, ведь главное я сделала — подала пример. Но… парадоксальным образом в тяжёлой и грязной бурной деятельности мне становилось легче. Не знаю почему. Может, я просто так уставала, что сил не хватало принять решение остановиться?

Когда рыжеволосая девочка, та, что я напоила водой в тот, самый первый день, схватила меня за руку всё ещё слабенькими, но уже не горящими от жара, ручонками и прошептала:

— Вы — добрая фея… я вас люблю… я умру ради вас… — я почувствовала себя совершенно счастливой.

Отчего-то мне показалось, что именно эта — первая спасённая мной девочка — мой талисман. Если с ней всё будет хорошо, то и…

Я вышла в сад, вернее, на пустынную площадь, когда-то бывшую садом. Теперь из-за сохнущего белья не было видно быстро растущего черешневого деревца, но я помнила, что вчера оно было уже мне по колено. Видимо, магия. Я прислонилась к стенке, чувствуя, как кружится мир. Подмышки безумно чесались. Когда я мылась в последний раз? Да вроде бы вчера. Но, видимо, для грязи, гноя, пота госпиталя это было слишком редко. Надо будет велеть служанкам набирать ванную утром и вечером. Как бы упростить процесс мытья, занимающий несколько часов?

Но как же болит голова! Давит, словно чугуном.

— И как тебе нравится выносить их ночные горшки?

— Я их не выношу.

Не надо было оглядываться, чтобы узнать этот голос, наполненный ледяным презрением.

— Да? Люди отвратительно пахнут, тебе не кажется?

Я промолчала. Смотреть на него совершенно не хотелось.

— Ты думаешь, они тебя полюбят? — спросил он на ухо, я даже невольно вздрогнула. — Ты можешь отдать им всю свою жизнь, до последней капли, но им всё равно будет мало, и они затопчут тебя ногами, чтобы выжать ещё хоть чуть-чуть.

— Зачем ты мне это говоришь?

— От тебя пахнет потом. И грязью. И больными. И чем-то ещё. Отвратительным.

Чесаться хотелось так мучительно, что терпеть было просто невозможно.

— Извини, я устала. Завтра мы с Люсьеном хотим открыть ещё один госпиталь, и мне нужно выспаться. Мне жаль, что мой запах тебе неприятен…

Ложь. Мне плевать. Даже хорошо, что неприятен. Так и хочется крикнуть: «вот и держись от меня подальше!», но я же хорошая девочка. Не став договаривать, я шагнула вперёд и всё-таки не выдержала: украдкой почесала шею. Надеюсь, он не заметил.

— Стой.

О-ох. Я послушно замерла. Дезирэ приблизился, отвёл белую косынку (по распоряжению Осени мы такими заматывали волосы). Что он там хочет увидеть в темноте-то? В пальцах мага вспыхнул свет.

— Чума, — прошептал он.

— Что?

— Тот запах, который я не сразу распознал, это запах чумы.

Я вскрикнула, вырвалась, схватилась за шею.

— Нет! Ты… ты нарочно.

И вдруг вспомнила, что исцелять, по его словам, он не умеет. Дрожащие пальцы натолкнулись на нервность. Может это просто… ну я просто… что-то задела и поранилась?

— Идём, — он схватил меня за руку, потащил за собой.

Мы ворвались в здание, взбежали вверх по лестнице, прошли в какую-то комнату. Вспыхнули свечи. Я плохо понимала, где нахожусь. Это чердак? Зеркало, высотой едва ли не с меня, отразило белую как мел, перепуганную девицу, показавшуюся мне вурдалаком. Воспалённые красные глаза, чёрные волосы… алое пятно чуть ниже корней волос, рядом с ухом…

Я подошла, ахнула, коснулась рукой.

Пятнышко совсем маленькое, больше похоже на расчёсанный прыщик.

— Раздевайся, — прошипел Дезирэ, захлопнув дверь.

Но я всё смотрела в зеркало, не в силах оторвать взгляда от ужаса в собственных глазах. Неужели я вот так умру? Покрытая волдырями, стонущая от жажды, бредящая в собственной блевотине… Судорожно всхлипнула.

Принц глухо зарычал, а затем ножом разрезал шнуровку корсета и принялся срывать с меня детали костюма. Юбки он тоже срезал, и вскоре я оказалась в одной длинной батистовой камизе. Ткань была такой тонкой, что сквозь неё были видны торчащие соски и отчётливо угадывались все изгибы фигуры. Но сейчас мне было плевать.

— Нет, — прошептала я, — нет, нет!

Дезирэ разрезал камизу одним коротким скользящим ударом вдоль стены, и она упала к моим ногам, точно саван.

О, Пречистая…

Я зажмурилась. Вовсе не от стыда. Язвы в области подмышек, волдыри под грудью, в паху, в локтях… Не видеть оказалось страшнее, и я снова заглянула в тёмное зеркало.

— Когда? — процедил Дезирэ, неподвижно стоящий за мной и пристально рассматривающий и то, что было видно только ему, и моё отражение.

— Что?

— Когда ты почувствовала, что больна? Головная боль, жар, чесотка.

Я попыталась вспомнить.

— Три дня назад… Но я думала, это… от волнения и…

— Дура. Ну и как вам, понравилось играть в благотворительность, Ваше Величество?

Ждать сочувствия от зверя было бессмысленно. Я выдохнула, наклонилась, подняла камизу, закуталась в неё, как в простыню. Разгибаясь, заметила мелькнувший в зеркале взгляд: хищник поднимал глаза. И было что-то отвратительное в том, что мужчина испытывает похоть к смертельно больному телу.

Меня передёрнуло. Зубы застучали.

— Благодарю, что обратили внимание на мой недуг, — холодно процедила я. — Будьте так добры, позовите кого-то из служанок, пусть принесут мне одежду.

И, пока он ходит, я выброшусь из окна вниз головой. Это чердачное помещение, значит, достаточно высоко, чтобы умереть мгновенно, не мучаясь и… красивой. Всё ещё красивой. Без мучений.

— Ещё большая дура, чем я предполагал, — фыркнул Дезирэ. — Закрой глаза. Расслабься.

— Это невозможно, пока вы рядом…

— Я рад, что завожу тебя, зайка, но давай не сегодня.

Он обнял меня за бёдра, притянул к себе. Ягодицы упёрлись в жёсткий край дублета. Камиза на мне вспыхнула фиолетовым огнём и тотчас осыпалась пеплом. Я невольно вскрикнула.