Пирамида гранитной стелы посреди вздрогнула, накренилась и рухнула в кипящую черноту.

— Знаешь, — Герман притянул меня к себе, — я хотел сказать… Глупо, конечно, сейчас… Но я тебя люблю. Мне наплевать из какого ты мира. Магического или нет. Алиса или Мари…

— Что?

— Я тебя люблю…

— Нет. Подожди.

Я прижала палец к его губам и попыталась собрать мысли. Мир погибал, волна поднималась всё выше и выше. Румпель молча взирал на Армагеддон. Майя прижалась к Бертрану, и тот сжимал её. Бежать было некуда: со всех стороной шла волна…

Вот только…

Ни следа людей. Никого, кроме нас… Вой сирен, грохот и рёв освобождённого моря…

— Румпель, — прошептала я, а потом закричала: — Румпель! В Первомире есть магия или нет⁈

— Нет.

— А в местах силы-слабости?

— Нет.

Я посмотрела на друзей:

— Это не Первомир. Кот, Майя, Герман! Нас заманили в ловушку. Я не знаю, где мы, но это не Первомир. Мы в одном из его отражений. Эй намерено заманил нас сюда, и мы каким-то образом пересекли границу зеркала. Майя, ты была права, когда заметила безлюдность.

Кто-то порвал тучи. С неба хлынула вода. Как будто её было мало внизу…

— Всё верно, — Румпель обернулся к нам. Его шёпот заглушал раскаты грома. — Эй создал этот мир специально для нас. Здесь нет никого. Точнее — для меня. Думаю, вас бы он отпустил. Потом.

Чудовище! Какого демона он молчал⁈ Майя оживилась. Бертран недоверчиво хмыкнул:

— То есть, мы можем просто уйти отсюда? Вернуться в Первомир? И чего мы тогда ждём?

— Не можете. Выход в Первомир для нас закрыт. Пёс бездны закрыл его, когда все, кто ему был нужен, вошли в ловушку.

— Мы погибнем, когда взорвётся атомная электростанция, — задумчиво отозвался Герман, вынул телефон и прикинул время. — Это будет через…

— Румпель! — рявкнула я. — Мы можем отсюда уйти⁈

— Да. Одним из этих зеркал. Но, уверен: одно из семи ведёт в бездну.

Мы сгрудились вокруг колдуна и уставились на семь абсолютно одинаковых зеркал. Крыша дрожала под ногами всё сильнее, листы кровельного железа расползались.

— Мы можем разделиться, — неуверенно предложила Майя. — Нас пятеро. Четверо в любом случае выживут. Ты же Хранитель. Ты можешь…

— Нет, — невозмутимый Румпель подошёл к краю и стал смотреть в клокочущую чёрную воду. — Я больше не хранитель. После того, как Пёс бездны озвучил приговор, я больше не владею магией. Властью над зеркалами времен и мирами — тоже.

— И ты не знаешь, какое из зеркал куда ведёт?

— Нет.

— Какого дьявола ты позволил ему это сделать⁈ — зашипел Кот.

Я закрыла ладонями лицо.

— С точки зрения математической вероятности… У нас восемь зеркал… Семь. По одному на каждую сторону света… Одно на северо-запад, другое на…

— Мари! У нас нет времени.

— Майя, подожди. Во всех легендах северного полушария бездна находится на Западе… Герман, да?

Здание вздрогнуло. И вдруг осело. Не полностью, но часть северной стены рухнула в воду, и крыша провисла. Я упала. Герман тоже, но тотчас попытался помочь мне подняться. Перехватил за шкирку, потянул вверх.

— Или на севере, — пробормотала я, зажмурившись. — На севере же полюс, да? И магнитная ось…

— Правильное зеркало — вон то! — крикнул Бертран, схватил Майю в охапку и сиганул в стекло.

Я захлопала глазами. Кот всегда считал хуже меня. Как он смог так быстро? И по какой формуле?

— Теперь вариантов у нас нет, — заметил Герман, протянул мне руку. — Идём?

Мы шагнули в северо-восточное зеркало, первым — он, за ним — я. Мир завертелся, полыхнул всеми цветами радуги. И посветлел.

Трава. Бескрайняя, словно море, колышущееся от ветра. Серебряная волна перекатывалась от края до края. И словно острова, из ковыля торчали бурые скалы. А вдали дымчато синели горы.

Я встала, потёрла коленки через джинсы. Огляделась.

— Где мы?

— Кто бы мне сказал, — проворчал Бертран. — Мы даже не знаем, в каком сейчас мире.

Герман вытащил сотовый и уставился на него.

— Не ловит, — заметил удивлённо.

— Значит, не Первомир, — хмыкнул Бертран. — Ну чё, котаны, да здравствуют приключения?

Я посмотрела на него и прищурилась:

— Кот, как ты вычислил какое из зеркал смертельно опасно? По формуле относительной частоты или…

Кот пожал плечами:

— Да просто прыгнул наугад.

— Что⁈

— А что тут считать? Мир рушится, значит, надо прыгать.

Мне очень хотелось вцепиться в его наглую морду, но тут Майя, всё ещё сидевшая на траве, обняв собственные колени, мирно спросила:

— А Румпель? Он не пошёл с нами?

Мы огляделись. Румпеля никогда не было. Только трава. Ещё трава. И ещё. Много-много травы. Скалы. Птицы, мечущиеся в голубом небе. И всадники. Целый отряд всадников, явно скачущих в нашу сторону.

— Мы влипли, или мне кажется? — тихо спросила Майя.

Хотела бы я знать ответ на этот вопрос. И на другие, желательно тоже: где сестрёнка? Если не в этом мире, то как выбраться отсюда и попасть туда, куда Пёс бездны её унёс?

Нам надо спасти Осень. И хотелось бы ещё спастись самим. Заодно.

Не упади, Шиповничек!

Солнце золотилось в его волосах, ветер ласкал их невидимыми пальцами. Я украдкой посматривала на смуглое зеленоглазое лицо друга и чуть улыбалась, покусывая травинку. А потом проследила за безмятежным взглядом. Небесные овечки бегали по своему голубому лугу, белые и пушистые. Как всегда. И что он в них находит?

— Я вчера видела зеркало, — похвасталась я, прижмурив глаза. — Настоящее. У торговца. Я так просила отца купить! Совсем маленькое… А он сказал: «Это слишком дорого, Кэт. Даже если продам тебя, не куплю. Ты не стоишь столько, сколько стоит это зеркало».

Обычно друг всегда смеялся, когда я передразнивала жирный голос батюшки. Но не сегодня. Сегодня он впал в мечтательность и, кажется, вовсе меня не слышал. Я ударила его в плечо. Он вскрикнул:

— Ай!

— Мне скучно.

— Хочешь, я сыграю для тебя?

Он всё же обернулся. В его глазах плескалось травяное море. Как же это красиво! Ни у кого в деревне нет таких зелёных глаз. И таких медных волос! Я отвела взгляд, встала и одёрнула юбку, надула губы:

— Нет. Не люблю дудки. Я хочу зеркало. Большое. Большое-большое. С пясть. Чтобы можно было увидеть своё лицо.

— Зачем? — удивился он и сел.

Ну наконец-то не пялится в свои облака!

— Чтобы увидеть своё лицо! — выкрикнула я обиженно.

Он что, тупой?

— Я понял, Кэт. А — зачем?

— Чтобы знать: хорошенькая я или нет. Вот сын мельника сказал, что я прям курочка. А я не знаю. Может, я не красивая совсем? Может, я уродина? Как тут поймёшь?

— Ты красивая, — осторожно возразил он.

— Какого цвета у меня глаза?

— Коричневые. Тёмные, как… смородина.

— Смородина не коричневая! А волосы?

Да, волосы я, конечно, и сама могла увидела. Вот только мне хотелось, чтобы сказал он. Друг пожал плечами. Костлявыми и узкими. Тряхнул головой, и шапка волос рассыпалась по плечам. Досадливо поморщился, подобрал шнурок, стянул волосы в хвост.

— Коричневые, — проворчал хмуро.

Я чуть не расплакалась. Вскинула голову, закусив губу.

— Коричневые, — передразнила зло. — Для тебя всё — коричневое. Я замуж выхожу.

И тут он действительно удивился:

— Ты же маленькая совсем? Ведь ещё даже обряда конфирмации не было…

— Первая кровь уже была, — фыркнула я. — Значит, могу рожать.

Вышло грубо. И неприлично совсем. Но я была так зла!

— Какая кровь?

Мы вдвоём оглянулись на проснувшегося Жака. Мальчишка щурился от яркого солнца, его круглая, выпачканная ягодами мордаха некрасиво морщилась. Верхняя ярко-малиновая пухлая губа задралась, обнажая крупные щербатые зубы. Старший брат наклонился и щёлкнул его по носу: