— Усвоит ли? — пробормотал я, глядя на убегающую назад лесную дорогу. — Человек его склада… Он может воспринять это как вызов, а не как предупреждение.

— Тогда следующий урок будет жёстче, — без эмоций ответил Луков. — Но думаю, нет. Он умный. Умный и расчётливый. Сейчас он понял две вещи: первое — вы не беззащитный купец, за которым можно прийти и затолкать в подвал. Второе — вы знаете, где его искать, и готовы действовать. Его дело — тайное. Шум, расследование, внимание властей — последнее, что ему нужно. Особенно если в его доме есть тот самый погреб. Он отступит. Переключится на более лёгкие цели.

Надежда на это была, но уверенности не было. Я знал историческую одержимость Пестеля. Однако сейчас у меня не оставалось иного выбора, кроме как действовать в логике принятого решения. Мы сделали ход. Теперь нужно было наблюдать за ответной реакцией и быть готовым ко всему.

В город вернулись уже в сумерках. Я расплатился с людьми Лукова щедро, как и обещал, добавив сверху за чёткость исполнения. Они растворились в питерских улицах так же незаметно, как и появились. Луков отправился проверять посты и охрану на объектах. Я же, чувствуя смертельную усталость, отправился домой.

Отец встретил меня в прихожей. Он молча осмотрел с ног до головы, заметив следы снега на сапогах и усталые морщины у глаз.

— Дела уладил? — спросил он нейтрально.

— Надеюсь, что да, — ответил я, снимая промокший тулуп.

Я вычеркнул Павла Ивановича Пестеля из списка текущих угроз. Теперь все ресурсы, всё внимание, вся воля должны были быть направлены на один-единственный проект. Зима в самом разгаре, но весенняя навигация не за горами. Пора было переходить к финальной стадии: покупке или заказу кораблей. И для этого новый статус купца первой гильдии открывал необходимые двери. Начиналась самая сложная и дорогая часть пути. Но после ледяного подвала и свиста штуцерных пуль в зимнем лесу даже переговоры с верфями и банкирами казались делом почти приятным и уж точно предсказуемым. Я отпил вина, слушая шум голосов в зале, и почувствовал не радость, а холодную, стальную решимость. Игра продолжалась, и фигуры на доске медленно, но верно занимали нужные позиции. Скоро — очень скоро — предстояло сделать самый главный ход.

Получение официальной грамоты, переводящей дом Рыбиных в первую купеческую гильдию, оказалось процедурой торжественной и одновременно бюрократически сухой. Мы с отцом в парадных, тщательно отутюженных костюмах отправились в здание городской управы. В просторном, но мрачноватом зале под потускневшими портретами императоров нас уже ждали чиновники в форменных мундирах и несколько старшин гильдии с важными, подчёркнуто серьёзными лицами. Воздух пах пылью, старым деревом и чернилами.

Церемония прошла по отработанному сценарию: вступительное слово председателя о почётной обязанности и доверии, монотонное зачитывание текста грамоты, обмен подписанными экземплярами. Отец, Олег Рыбин, держался с незнакомой мне ранее степенностью, его обычная деловая хватка уступила место почти патриархальной величавости. Он произнёс короткую, благодарственную речь, грамотно вставив в неё верноподданнические формулы и упоминание о пользе для отечества. Аплодисменты были сдержанными, но искренними. В глазах присутствующих купцов я читал не только формальное уважение, но и живой, профессиональный интерес, смешанный с завистью. Наш стремительный взлёт за последние месяцы не остался незамеченным.

После официальной части последовал небольшой фуршет с неизменными холодными закусками, вином и разговорами. Отец купался в лучах признания, ловко отвечая на поздравления и осторожные расспросы о планах. Я же, держась чуть в стороне, наблюдал и анализировал. Этот новый статус был не просто бумажкой. Он ощутимо менял вес нашей фигуры на игровой доске. Теперь открывались двери в кабинеты более высоких чиновников, появлялся доступ к кредитным линиям Императорского коммерческого банка, а главное — снимались многие ограничения на морскую торговлю. Мысли уже опережали события, выстраивая логистические цепочки от невских причалов к далёкому американскому берегу.

Обратный путь домой мы проделали почти молча, каждый погружённый в свои мысли. Отец смотрел в запотевшее окно кареты, время от времени проводя пальцами по бархатному футляру, в котором лежала грамота. В его молчании чувствовалась не усталость, а глубокое, почти торжественное удовлетворение. Достижение, к которому он шёл долгие годы обычной, размеренной торговли, было неожиданно перекрыто нашим с ним бешеным рывком. Это был его триумф не меньше, чем мой.

Войдя в дом, он не стал раздеваться, а жестом велел мне следовать за собой в кабинет. Там, не садясь за свой массивный письменный стол, он отпер потайной ящик в нижней части резного шкафа. Действовал он неторопливо, с какой-то особой значительностью. Из ящика он извлёк не привычный кошелёк или шкатулку, а большой, плотный холщовый мешок, туго набитый. Без лишних слов он поставил его на стол с глухим, весомым стуком.

— Павел, — произнёс отец, и его голос звучал непривычно тихо и сильно. — Вот. Бери.

Он развязал верёвку, стягивающую горловину, и откинул холст. Внутри, аккуратными пачками, лежали кредитные билеты — ассигнации. Много. Очень много.

— Тридцать тысяч, — сказал отец, глядя мне прямо в глаза. — На корабли. На оснастку. На всё, что нужно для твоего плавания. Закупки сколько тебе нужно и в деньгах не стесняйся. Дело у тебя сложное, опасное, а мне не хочется, чтобы из-за сэкономленного рубля я потерял старшего сына.

Я застыл, ощутив внезапную пустоту в голове. Сумма была колоссальной. Она превышала все мои предварительные расчёты и резервы. Это было состояние, на которое можно было купить не просто суда, а целую маленькую флотилию и ещё останется. Я рассчитывал, что придётся искать кредиторов, чтобы купить три корабля, а теперь ресурс был у меня прямо в руках.

— Отец, я… Это слишком щедро. Все наши накопления… — начал я, не находя нужных слов.

— Наши накопления — это то, что ты сам и создал за эти месяцы, — перебил он, махнув рукой. — Спички, мыло, консервы для казны. Деньги потекли рекой, какой я и не видел за всю жизнь. Ты разогнал дело так, что голова кругом. И если у тебя хватило ума и настойчивости провернуть это здесь, в Петербурге, под боком у бюрократов и конкурентов, то, чёрт возьми, у тебя получится и там, за океаном. Я в этом уверен. Или почти уверен. — В уголке его глаза дрогнула знакомая, скептическая морщинка, но тут же исчезла. — Эти деньги не пропадут даром. Они — кирпичи. А ты уже показал, что умеешь строить. Тем более ты планируешь оставить всё своё дело здесь, а значит, я ещё успею восполнить те расходы, которые положил на твоё дело.

Он не стал произносить пафосных напутствий о доверии или семейной чести. Его аргументация была сугубо прагматичной, вытекающей из увиденных результатов. Это был не эмоциональный порыв, а стратегическое инвестирование со стороны опытного, пусть и осторожного, игрока, наконец-то поверившего в высокую ставку.

Глубоко вздохнув, я подошёл к столу. Бумаги хрустели под пальцами. Тридцать тысяч. Теперь не было нужды выкручиваться, искать компромиссы, растягивать закупки. Можно было действовать быстро, решительно, с позиции силы.

— Спасибо, отец, — сказал я твёрдо, без дрожи в голосе. — Они будут вложены правильно.

— Знаю, — просто ответил он и снова повернулся к окну, словно давая мне понять, что разговор окончен.

Я не стал медлить. Пересчитав и перепрятав деньги в более удобный и безопасный дорожный сундук, я отправил Степана за Луковым. Пока ждал, составил в уме список первоочередных действий. Нужно было не просто найти корабли, а найти их быстро, осмотреть, купить и начать готовить к специфическому переходу. Аренда отпадала — нам требовалась полная собственность и, что критически важно, лояльность экипажей, которую проще было обеспечить, выкупив судно вместе с командой или предложив капитанам и матросам долгосрочные выгодные контракты. В конце концов, эти суда должны будут и дальше служить колонии, переправляя товары из Америки в сторону Азии или даже всей Европы.