Я приказал Степану ехать на Васильевский остров, на наш новый склад. По дороге, пока сани скрипели по накатанному снегу, я мысленно составлял список неотложных дел. Завтра — визит в арсенал с Луковым. Послезавтра — переговоры о доставке и внесение предоплаты. Параллельно — усиление охраны, может, стоит нанять ещё пару бывших солдат, знакомых Лукову. И нельзя забывать о текущих делах — спичечное производство требовало контроля, мыловарня выходила на стабильные обороты, консервный цех готовил новую партию для Аракчеева. Управлять всем этим в одиночку становилось невозможно. Пора было подыскивать толкового управляющего для гражданских предприятий, чтобы высвободить время для подготовки экспедиции.

На складе горел свет. Луков, как я и предполагал, был там. Он сидел за грубым столом при свете сальной свечи, сверяя какую-то опись. Увидев меня, встал.

— Ну что, Андрей Андреевич, — сказал я, сбрасывая шинель. — Завтра едем в арсенал на Выборгскую сторону. Разрешение получено. Начинаем закупки.

Его суровое лицо озарила редкая, но яркая улыбка. Он молча кивнул, и в этом кивке было больше, чем в любых словах. Путь к оружию был открыт. Теперь всё зависело от нашей скорости, аккуратности и денег. А деньги, благодаря отлаженным производствам, понемногу текли в нужное русло. Оставалось лишь превратить этот поток в сталь, свинец и порох — реальную силу, способную отстоять мечту на далёком калифорнийском берегу. Осталось недолго. Скоро, очень скоро я воплощу свою мечту в реальность.

Вопросы с закупкой снаряжения были решены, а значит дальше мне нужно было решать, что же делать с теми, кто это оружие должен будет держать. И для начала нужны были простые люди, крестьяне, рабочие. Да, юридических возможностей именно покупать людей, но никто не отбирал у меня силы договора. Договора, по которому я выплачу все деньги за свободу людей, а взамен найму их в действия на колониальной земле. Естественно, обещая снабдить при этом всем необходимым для жизни и работы.

Решение сосредоточиться на выкупе крепостных стало отправной точкой для новой, не менее сложной операции. Оружие и снаряжение были важны, но лишь инструментами. Настоящим фундаментом колонии должны были стать люди — их руки, навыки и воля к жизни. После расчётов стало ясно: переселенцы-одиночки представляли собой слишком ненадёжный элемент, склонный к бунтарству или дезертирству. Нужны были семейные ячейки, привязанные друг к другу и, следовательно, к общему будущему. Они не захотят податься в разбойники на зарождающейся территории новообразованной колонии, они будут видеть цель в том, чтобы организовать свою жизнь как можно лучше. К тому же, со свободными людьми на первых порах будет серьёзная проблема, а семейные отношения, организованные сильно заранее, дадут шанс на устойчивое разрастание населения. Конечно, рано или поздно я начну завозить новых людей, новых работников, когда база будет заложена, но до этого ещё дожить нужно.

Выкуп у помещиков казался наиболее прямым путём, хоть и требовал значительных средств и тонкой дипломатии. Я начал с изучения рынка — через знакомых отца, через маклеров по недвижимости, даже через судейских чиновников, имевших доступ к реестрам имений, выставленных на продажу или заложенных. Мне приходилось рассчитывать на то, что в округе столицы найдётся достаточно аристократов, которые хотят продать своих крепостных из-за достатка людей или ради того, чтобы подправить своё финансовое положение.

Первые визиты к потенциальным продавцам стали для меня погружением в специфический и часто уродливый мир помещичьей психологии. Мне пришлось не просто вести переговоры, а быстро определять тип собеседника и подбирать к нему ключи. Алчность оказалась самой простой и предсказуемой чертой, которая вообще встречалась среди людей, не обделённых по крови властью.

Помещик Свиридов, отставной майор с заплывшими от алкоголя глазами, сидел в прокуренном кабинете своего полуразрушенного имения под Гатчиной. Узнав о моём интересе, он сразу выложил прейскурант:

— Мужчина в соку — двести рублей. Баба детородная — полтораста. Парень от двенадцати — сто. Старик или дитя — по полцены, забирай оптом.

Говорил он о людях, как о скоте, без тени смущения. В своё время я успел достаточно долго и весьма успешно побывать в капиталистической системе двадцать первого века, но даже там к людям относились куда человечнее. Этот же словно собрался мне продать поголовье скота, которое ему совсем не нужно. От этой мысли меня передёрнуло, захотелось взять кочергу потяжелее и проломить ему голову, но я понимал, что могу даровать им куда лучшую жизнь со значительно лучшими условиями возможности развития.

Торг был жёстким и циничным. Я сфокусировался на двух семьях: одной, где глава числился плотником, и другой, где был пастух. Свиридов пытался впарить заодно хромого деда и сирот-племянников. Пришлось проявить жёсткость, заявив, что беру только указанных и только если они в добром здравии. В конце, чтобы слегка сгладить впечатление и облегчить сделку, я презентовал ему коробку ароматизированного мыла «для утончённого господина». Глядя на засаленные рукава его халата, я сомневался, что мыло будет использовано по назначению, но жест сработал. Подписание купчей и перевод денег через контору заняли два дня. Первые десять душ — плотник Мирон с женой Анной и двумя малолетними детьми, а также пастух Фома с большой семьёй — были переправлены в город.

Совсем иной тип представлял собой помещик Городенский, пожилой, сентиментальный холостяк, живший в небольшом, но ухоженном доме на Петербургской стороне. Он владел двумя десятками крестьян, обрабатывавших его огород и обслуживавших дом. Разговор начался с его ностальгических воспоминаний о покойной матери, которая «любила этих простых людей, как детей». Он не хотел продавать, боясь «предать память предков». Мне пришлось сменить тактику, превратившись из покупателя в благодетеля. Я нарисовал картину: даю людям шанс на новую, вольную жизнь на плодородных землях, где они станут не бесправными холопами, а вольными хлебопашцами под моим покровительством. Говорил о христианском долге дать ближнему возможность устроить свою судьбу. Городенский растрогался, уронил слезу, но упёрся в цену — он считал, что «расставание с любимой дворней» должно быть компенсировано не менее чем тройной стоимостью. Пришлось долго и нудно апеллировать к справедливости и рыночным ценам, постепенно сбивая запрос. В итоге он уступил одну семью — старого садовника Герасима с невесткой и внуком, но только после того, как я лично пообещал в письменном виде сообщать об их благополучии на новом месте. Сентиментальность оказалась дороже откровенной жадности.

Настоящим испытанием стал визит к отставному гвардейскому капитану Зарубину, человеку параноидального склада. Его имение напоминало укреплённый лагерь. Он встретил меня, не выпуская из рук тяжёлую трость, и сразу засыпал вопросами:

— Кто я такой, зачем мне именно его люди, нет ли у меня связи с тайными обществами, не собираюсь ли я вывезти крестьян за границу для смуты?

Любой прямой ответ воспринимался как подтверждение худших подозрений. Я выстроил оборону на фактах: представился купцом первой гильдии, поставщиком военного ведомства, упомянул Аракчеева для веса, показал выписки из городской думы, подтверждающие моё право владеть имуществом и людьми. Ссылался на государственную необходимость освоения новых земель, на указ государя о поощрении переселений. Говорил медленно, чётко, избегая намёков на что-либо прогрессивное. Его подозрительность немного ослабла, когда я предложил не наличные, а вексель, выписанный на имя его доверенного лица в Петербурге — это казалось ему более «официальным» и контролируемым. Он продал мне одного кузнеца — угрюмого, молчаливого великана по имени Прохор, которого, как я позже выяснил, капитан побаивался. Сделку Зарубин обставил как передачу «ответственного груза», заставив меня подписать десяток дополнительных обязательств, вплоть до запрета обучать Прохора грамоте. Конечно, многие эти соглашения были ничем не подкреплены и соблюдать их я не собирался. Уж слишком многого хотел этот странный Зарубин.