На рассвете я вышел на крыльцо. Город только начинал просыпаться, дым из труб стелился низко над крышами. Я вздохнул, и моё дыхание превратилось в густое облако пара. До отплытия оставалось ровно трое суток. Последние семьдесят два часа отсчёта. Агония подготовки подходила к концу. Впереди было только движение.

Последние сутки перед отплытием начались не с рассвета, а с гула сотен голосов и скрипа полозьев на ещё тёмных улицах Петербурга. В предрассветном сумраке к воротам доходных домов, где размещались переселенцы, подтянулись десятки крестьянских саней и нанятых мной больших транспортных розвальней. Начиналась финальная, самая хрупкая операция — переброска живого груза к месту последней погрузки. Я прибыл на точку сбора затемно, застал Лукова уже на ногах — он отдавал тихие, чёткие распоряжения своим людям, расставленным по периметру. Воздух был колким, морозным, и от каждого выдоха поднимались густые клубы пара, смешиваясь с паром от разгорячённых лошадей.

— Всё по спискам, — доложил Луков, увидев меня. Его голос был хриплым от ночного холода. — Семьи выводят партиями по десять человек. Старосты сверяют. На каждые пять саней — один мой человек с фонарём. Маршрут: по набережной, затем по льду до транспортных барж у Николаевской пристани. Там уже дежурят Крутов и люди с «Святого Петра».

Я кивнул, наблюдая, как из распахнутых дверей бараков, освещённых тусклым светом фонарей, начинают выходить люди. Они выносили свои нехитрые пожитки — узлы, котомки, детей на руках. Лица были бледными, осунувшимися от бессонницы и страха перед неизвестностью. Женщины прижимали к себе малолетних, мужчины угрюмо и покорно грузили вещи в поданные сани. Плача почти не было — все силы, казалось, ушли на то, чтобы просто дойти до этого момента. Мои распорядители и старосты работали слаженно, создавая иллюзию порядка в этой предотъездной суматохе. Я видел, как плотник Мирон помогал взгромоздить на сани сундучок с инструментами своей семьи, как пастух Фома успокаивал испуганно мычавшую козу, которую несли в специальной клетке. Каждая деталь, каждый человек проходили через моё внутреннее контрольное сито — всё ли учтено, всё ли на месте.

Как только первые сани, гружённые людьми и скарбом, тронулись в сторону Невы, я сел в свои быстрые дрожки и поехал вперёд, чтобы лично проконтролировать точку пересадки на водный транспорт. На льду у пристани уже стояли три широкие, плоскодонные баржи, нанятые мной для переправы через ещё не вскрывшийся залив к Кронштадту. Их палубы были застелены грубым брезентом, а по бортам установлены временные укрытия из досок и рогожи — хоть какая-то защита от ледяного ветра. Капитан Крутов, закутанный в бушлат, командовал погрузкой уже здесь. Сходни со льда на баржи были укреплены, но шаткие; матросы с фонарями в руках помогали людям перебираться на скользкие палубы.

Процесс шёл медленнее, чем хотелось. Семьи с детьми, старики, скот — всё это требовало времени и осторожности. Я следил, чтобы не возникло давки, чтобы никто не отстал и не потерялся в полутьме. Луков, прибыв с последними санями, взял под личный контроль размещение людей на баржах, рассаживая их по заранее составленным спискам, стараясь не разъединять семьи и артели. Вопреки ожиданиям, суеты и паники было мало — люди слишком устали и, вероятно, были подавлены грандиозностью перемен, чтобы активно выражать эмоции. Они покорно шли, куда им указывали, и жались друг к другу в поисках тепла и хоть какой-то поддержки.

К полудню, когда бледное зимнее солнце наконец поднялось над горизонтом, последняя семья ступила на палубу третьей баржи. Я отдал приказ отчаливать. Лошади, запряжённые в гужи, напряглись, и тяжёлые баржи, скрипя и ломая тонкий краевой лёд, медленно поползли по проторенной во льду трассе в сторону Кронштадтской крепости. Я остался на пристани, наблюдая, как удаляются эти неуклюжие ковчеги, увозящие основу будущей колонии. Затем снова в дрожки — теперь нужно было обогнать баржи по берегу и встретить их в Кронштадте.

В Кронштадте царила иная, морская суета. На рейде, уже на чистой воде, качались на слабой зыби «Святой Пётр», «Надежда» и «Удалой». Их борта, недавно выкрашенные в чёрный цвет с белой полосой, выглядели строго и по-деловому. К причалам, где должны были пришвартоваться баржи, уже стянулась часть экипажей. Я сразу направился к главному пирсу, где под руководством боцманов матросы готовили сходни и лебёдки для окончательной перегрузки людей и мелкого скарба на корабли.

Баржи прибыли через два часа. Начался второй акт сложного перемещения. Теперь людей нужно было распределить между тремя судами. Основную массу переселенцев, особенно семейных, мы определили на «Святой Пётр» — там были оборудованы наиболее просторные, хоть и тесные, кубрики в кормовой части. Холостяков и ремесленные артели без малых детей разместили на шхунах. Процессом снова руководил Луков, ему помогали старосты и матросы. Я же, дождавшись, когда все будут выведены на пирс и построены в примерном порядке, поднялся на невысокое возвышение из сложенных ящиков.

Передо мной стояло моё будущее. Шестьдесят три человека — мужчины, женщины, дети. Разношёрстная толпа в поношенной, но чистой дорожной одежде, сшитой по моему заказу. Лица были обращены ко мне — испуганные, вопрошающие, усталые. Наступила та минута, когда нужно было дать последний, исчерпывающий импульс, после которого пути назад уже не будет.

Я не стал поднимать голос. Говорил чётко, ровно, чтобы слова долетели до каждого.

— Вы все здесь потому, что выбрали этот путь. Не я вас выбрал — жизнь, обстоятельства, ваша собственная воля привели вас сюда. Старая жизнь осталась за спиной. Впереди — море, долгий путь и новая земля. Я не буду вас обманывать. Там будет трудно. Будет голод, холод, болезни, тяжёлый труд. Будет страх перед незнакомым лесом, перед чужими людьми. Возможно, будет и бой.

Я сделал паузу, давая словам просочиться сквозь оболочку страха и непонимания.

— Но я также говорю вам прямо: там будет наше. Наша земля. Наш дом. Наш труд и его плоды — не для барина, не для оброка, а для вас самих, для ваших детей. Не будет крепостной неволи. Будет закон, который мы установим сами, по справедливости. Будет защита, которую мы обеспечим себе сами. Я веду вас не в рабство, а к воле. Тяжёлой, выстраданной, но своей.

Я обвёл взглядом ряды, встречая отдельные взгляды — где-то загоралась искра, где-то страх лишь глубже прятался внутрь.

— Сейчас вы подниметесь на корабли. Эти суда — ваш новый дом на много месяцев. Слушайте капитанов и старших. Помогайте друг другу. Дисциплина на воде — это не прихоть, это ваша жизнь. Тот, кто готов следовать за этим правилом, за этой целью — за мной. Тот, кто сомневается… — я резко оборвал фразу, дав ей повиснуть в морозном воздухе. — Сомневаться уже поздно. Подъём на корабли начинается.

Никто не вышел из строя. Никто не запротестовал. Была лишь тихая, покорная решимость загнанных в угол людей, у которых не осталось иного выбора, кроме как довериться. По команде Лукова и старост толпа разбилась на группы и потянулась к приготовленным сходням.

Пока шла погрузка людей, я обошёл все три судна. На «Святом Петре» капитан Крутов лично проверял последние поставки — бочки с пресной водой, которые грузили в специальный отсек, и мешки с сухарями. Его лицо было каменным от концентрации.

— Вода по расчёту на четыре месяца с запасом, — отчеканил он, не отрываясь от списка. — Но если застрянем в штилях или собьёмся с курса — будет жёстко. Сухари, крупа, солонина — всё уложено, крепление проверил.

На шхуне «Удалой» его брат, Сидор Трофимов, с двумя матросами осматривал такелаж, прощупывая каждый фунт, каждую клевую точку. Артём Трофимов на «Надежде» заканчивал приёмку последней партии живности — клеток с курами и кроликами, которых разместили в небольшом сарайчике на палубе.

Луков, тем временем, собрал на корме «Святого Петра» группу из двадцати мужчин — самых крепких и молодых переселенцев, а также нескольких отставных солдат, нанятых в команду. Это было первое построение будущего ополчения. Они стояли нестройно, но внимательно слушали его отрывистые, как ружейные выстрелы, команды.