— Смирно! — голос Лукова, привыкший перекрывать гул боя, легко взял эту ноту. — Вы теперь не только пахари. Вы — глаза и уши колонии. Первая стена. Я научу вас держать строй, стрелять, не терять голову. Пока мы в море — тренировки каждый день по часу. Кто не готов — скажите сейчас. Кто готов — запомните: ваша первая обязанность — слушать и выполнять. Вторая — смотреть за товарищем. Начали с простого: построение, расчёт, движение по палубе строем.

Я наблюдал за этим несколько минут. Луков превращался в инструктора, жёсткого, но справедливого. Его методы были прямыми, без сантиментов — именно то, что нужно было сейчас этим людям. Затем я оставил его заниматься своим делом и спустился в свою каюту на «Святом Петре».

Каюта была небольшой, но обустроенной по моим чертежам: письменный стол, привинченный к полу, стеллажи для бумаг и книг, койка, небольшой шкаф. Здесь уже стояли мои личные вещи и те самые ящики с книгами и картами. Усталость накатывала тяжёлой волной, но её нужно было отложить. Я сел за стол, собираясь сверить последние накладные, и заметил на столе небольшой, аккуратно завёрнутый в грубую холстину свёрток, перевязанный бечёвкой. Я не приказывал ничего подносить сюда.

Развязав бечёвку и развернув ткань, я увидел предмет, от которого на миг перехватило дыхание. На мягкой подкладке лежал миниатюрный, но безукоризненно изготовленный латунный секстант. Инструмент был новым, блестел в свете каютного фонаря, его дуга и алидада двигались плавно, без люфта. К нему была приложена записка на плотной бумаге, знакомый почерк отца: «Чтобы не сбился с курса. О. Р.»

Просто, без лишних слов. Без эмоций. Но в этой короткой фразе и в этом точном, дорогом инструменте — подарке, который говорил о понимании сути моего предприятия больше, чем любые пышные напутствия, — была вся суть наших отношений. Он давал мне не просто компас, а символ расчёта, точности, того самого холодного ума, который один только и может победить стихию и хаос. Я бережно положил секстант обратно в холстину и убрал его в ящик стола, рядом с пистолетом и своими дневниками.

В этот момент в дверь каюты постучали. Вошёл Степан, мой верный слуга, его лицо было возбуждённым.

— Барин, курьер. Из канцелярии военного поселения. Требует лично вручить.

Я вышел на палубу. У сходни стоял молодой чиновник в форменном сюртуке, в руках у него был плоский кожаный портфель. Он молча вручил мне конверт, запечатанный сургучом с оттиском, который я узнал сразу — личный знак графа Аракчеева. Расписался в получении, курьер, отдав честь, развернулся и ушёл.

Я вернулся в каюту, вскрыл конверт. Внутри лежал один лист официальной бумаги с коротким текстом, написанным казённым языком: «Разрешается частной экспедиции под руководством купца первой гильдии П. О. Рыбина отплытие из порта Кронштадт в соответствии с предоставленными планами. Дано в Санкт-Петербурге, февраля 18 дня 1818 года. Граф А. А. Аракчеев».

Сухой, бюрократический документ. Но внизу, другим, более живым и размашистым почерком, была сделана приписка чернилами: «Возвращайся с отчётом. И с честью. А.»

Это было всё. Ни пожеланий удачи, ни выражений поддержки. Но в этих шести словах, в этом «с честью» заключалось больше, чем в томах напутственных речей. Это был высший знак одобрения от самого могущественного человека в империи после императора. Это была и приказ, и доверие, и тончайший намёк на то, что за мной наблюдают. Этот клочок бумаги был щитом и мечом одновременно — он гарантировал отсутствие формальных препон на выходе, но и накладывал чудовищную ответственность. Я медленно сложил бумагу и убрал её в самый надёжный внутренний карман сюртука.

Вечер наступил быстро. На кораблях зажглись фонари. Основная суета улеглась. Люди были размещены по кубрикам, последние грузы закреплены. Луков доложил, что все посты заняты, наружного наблюдения за судами нет. Капитаны провели последние совещания со своими штурманами и боцманами. Обручев сверял свои схемы размещения груза с реальной осадкой судов. Марков обходил кубрики, раздавая успокоительные капли наиболее нервным женщинам и проверяя, хорошо ли устроены дети. Отец Пётр в небольшом свободном углу палубы «Святого Петра» служил краткий молебен о путешествующих, и к нему тихо стекались многие переселенцы.

Я совершил последний обход. Спустился в кубрик на «Святом Петре». Воздух здесь был густым, тёплым и тяжёлым — запах немытого тела, дерева, дёгтя и простой еды. Люди сидели и лежали на своих назначенных местах — широких нарах. Кто-то тихо разговаривал, кто-то уже спал, уставший до потери чувств, дети плакали на руках у матерей. Увидев меня, многие замолкали, смотрели с немым вопросом. Я не стал говорить много, лишь обменялся несколькими короткими фразами со старостами, убедился, что всем выдано тёплое одеяло и положенный паёк на вечер, и поднялся обратно на палубу.

Холодный ночной ветер с залива обжёг лицо, прочистив голову. Я подошёл к фальшборту и посмотрел на огни Кронштадтской крепости, на тёмные силуэты других судов на рейде. Внутри была странная, непривычная пустота. Год. Целый год с того момента, как я очнулся в этом чужом, душном девятнадцатом веке. Год лихорадочной, бешеной деятельности: первые шаги в теле Павла Рыбина, налаживание бизнеса, интриги, закупки оружия, выкуп людей, поиски соратников, стычки с тайными обществами, бегство, ответный удар, бесконечные переговоры, строительство этой хрупкой, сложной машины под названием «экспедиция».

И вот он, момент. Последняя ночь у старого берега. Завтра на рассвете, с отливом и попутным ветром, мы отдадим швартовы. «Святой Пётр», «Надежда» и «Удалой» развернут паруса и тронутся в путь — сначала по Финскому заливу, затем через бурные воды Атлантики, вокруг мыса Горн или через Магелланов пролив, и наконец — на север, вдоль незнакомого американского побережья, к заливу, который на моих картах был подписан как Сан-Франциско.

Там, на той земле, мне предстояло сделать то, ради чего я, наверное, и был брошен в эту эпоху. Основать колонию. Не факторию для торговли мехами, не военный пост, а именно поселение. Поселение, которое должно было стать точкой опоры, новым центром силы. Общину свободных людей, скреплённую не крепостным правом, а общим делом и общей волей. Государство в миниатюре, подчинённое лишь здравому смыслу, необходимости и моей воле — воле человека, знающего, что ждёт этот мир в будущем, и стремящегося выковать в нём свой, иной путь.

Страх был. Сомнения — тоже. Мысли о тысячах вещей, которые могли пойти не так: шторма, болезни, мятеж, испанские патрули, враждебные индейцы, ошибки в навигации, простая человеческая слабость. Но поверх этого страха уже наросла плотная, как броня, решимость. Я сделал всё, что было в человеческих силах. Собрал ресурсы, людей, знания. Выстроил систему. Теперь эта система должна была начать работать самостоятельно, в автономном режиме, преодолевая вызовы.

Я посмотрел на звёзды, начинавшие ярче разгораться в прояснившемся небе. Среди них были те, по которым завтра будет сверять курс секстант, подаренный отцом. Курс на Запад. Курс на Америку.

Потянувшись, я ощутил глубокую усталость во всех костях, но спать не хотелось. Вместо этого я ещё раз проверил список дел на завтра: окончательная проверка оснастки капитаном Крутовым в пять утра, построение экипажей в шесть, получение последней сводки от Лукова о безопасности рейда в шесть тридцать, подъём якоря и отход с приливом в семь. Всё было расписано по минутам.

Последним делом я зашёл в штурманскую рубку, где при свете каютной лампы молодой штурман, назначенный Крутовым, уже прокладывал первый участок маршрута на карте. Я утвердил его расчёты, ещё раз сверившись со своими пометками, затем вернулся в каюту.

На столе лежал открытый журнал. Я взял перо, обмакнул его в чернильницу и вывел чёткую, ровную строку: «23 февраля 1818 года. Кронштадт. Все люди и грузы на борту. Разрешение Аракчеева получено. Завтра — выход в море. Начало.»

Поставил точку. Закрыл журнал. Погасил лампу.