Вызов отца прозвучал не как просьба, а как официальное приглашение — короткая записка, переданная через Степана, с указанием времени и места: его кабинет, девять утра следующего дня. Причина не называлась, но её можно было угадать. Последние недели мы общались в основном через деловые записки и редкие совместные ужины, где разговор вертелся вокруг текущих поставок и гильдейских дел. Более личные темы оставались за скобками, отложенные на потом, которого у нас почти не оставалось.

Я прибыл ровно в назначенный час. Отец сидел за своим массивным письменным столом из тёмного дуба, но не работал с бумагами. Перед ним лежала стопка чистых листов, чернильный прибор и уже знакомый мне холщовый мешок, сейчас пустой. Воздух в комнате был пропитан запахом старой кожи переплётов, воска и сухой полыни, разложенной против моли. Он указал мне на стул напротив, не улыбаясь, его лицо было сосредоточенным и усталым.

— Садись, Павел. Поговорить нужно.

Я сел, отложив в сторону шинель. Ждал, сохраняя спокойствие, хотя внутри всё сжалось в предчувствии сложного разговора.

— Твоя экспедиция, — начал он, не глядя на меня, а разглаживая ладонью край столешницы, — дело серьёзное. Рискованное. Я вложил в него средства и… доверие. Но я не романтик и не юноша. Я купец. И как купец я должен думать не только о прибыли, но и об убытках. О страховке.

Он поднял на меня взгляд. В его глазах не было осуждения или страха — лишь холодная, выверенная расчётливость.

— Если всё пойдёт не так, — продолжил он чётко, отчеканивая каждое слово, — если корабли не дойдут, если колония падёт, если ты… не вернёшься, — он сделал едва заметную паузу, — что останется дому Рыбиных? Сумасбродные траты, оставшиеся без результата? Долги? Осмеяние гильдии? Я этого допустить не могу. Не для себя — для дела. Дело должно жить. Даже если его основатель исчезнет.

Я кивнул, не возражая. Его логика была безупречной и полностью соответствовала духу времени и его собственным принципам.

— Какие гарантии ты предлагаешь? — спросил я прямо.

— Два документа, — так же прямо ответил отец. — Завещание и партнёрский договор. Всё оформлено через московскую контору нотариуса Фёдорова, его бумаги безупречны даже для Сената. Суть вот в чём.

Он взял верхний лист и начал зачитывать, изредка поднимая глаза, чтобы убедиться, что я слежу.

— Первое. В случае твоей смерти или безвестного отсутствия сроком более трёх лет с момента отплытия из Кронштадта или же отсутствия письма с твоей личной печатью, всё твоё движимое и недвижимое имущество, включая доли в предприятиях по производству спичек, мыла и консервов, а также все права на снаряжение, уже закупленное для экспедиции, переходят в мою полную собственность. Это позволит мне сохранить бизнес, выплатить возможные долги и избежать дробления капитала.

Я снова кивнул. Это было разумно.

— Второе, — продолжил он, переложив первый лист и взяв второй, — нотариально заверенный договор между мной, Олегом Рыбиным, и тобой, Павлом Рыбиным. По нему, в случае чрезвычайного происшествия с экспедицией, я обязуюсь в течение двух лет с момента получения первых тревожных вестей организовать и профинансировать спасательную миссию. Не военную — частную, наёмную. Либо, если спасать будет некого или невозможно, — выкуп оставшихся в живых членов колонии из плена у испанцев, индейцев или иных лиц за сумму, не превышающую двадцати тысяч рублей. Всё это — за счёт доходов от общих предприятий. Твоя часть, по завещанию, перейдёт ко мне, и я буду вправе ею распоряжаться. Но этот договор обязывает меня вложить часть этих средств в попытку спасти людей. Не по милости — по обязательству.

Он положил бумагу и наконец посмотрел на меня в полной мере, ожидая реакции.

Я молча обдумывал условия. Они были жёсткими, прагматичными, но справедливыми. Отец не пытался нажиться на моей возможной гибели — он пытался сохранить дело и дать хоть какой-то шанс тем, кого я увлёк за собой. В этом была своеобразная, суровая честность.

— Условия принимаю, — сказал я ровно. — Есть ли пункт о том, что если колония выживет, но я погибну, права на неё и её доходы?

— Есть, — он достал третий лист. — Колония будет считаться совместным предприятием. В случае твоей гибели управление и 70% доходов от неё переходят ко мне, остальные 30% будут распределяться между твоими наследниками — то есть, в данной ситуации, снова ко мне, но с условием выделения доли на содержание возможной вдовы и детей, если таковые появятся. Если колония станет прибыльной, эти проценты обеспечат их будущее. Если нет — убытки лягут на общие активы здесь.

Он говорил без эмоций, как бухгалтер на сверке баланса. Но в этой сухой деловитости сквозила глубокая, мужественная забота. Он не обнимал меня и не говорил пафосных слов о сыновней любви. Вместо этого он выстраивал юридическую крепость, которая должна была защитить и дело, и память обо мне, и тех, кто отправится со мной.

— Всё логично, — заключил я. — Где подписать?

Отец молча протянул перо. Я быстро пробежал глазами по текстам — формулировки были точными, без двусмысленностей. Поставил подписи на всех трёх экземплярах каждого документа. Он сделал то же самое, затем аккуратно присыпал подписи песком, сложил бумаги, запечатал их сургучом с нашим фамильным знаком — стилизованной рыбой — и убрал в железный ларец, стоявший в углу под резным образом Николая Чудотворца.

Дело было сделано. В комнате повисло молчание, не неловкое, а тяжёлое, насыщенное невысказанным.

— Я не хочу, чтобы ты думал, будто я не верю в успех, — наконец произнёс отец, не глядя на ларец. — Ты сделал за полгода больше, чем иные за жизнь. У тебя в голове… склад ума особенный. Видит возможности там, где другие видят грязь. Но океан и чужие берега — не Невский проспект. Удача может отвернуться. И к этому надо быть готовым. Не как к неизбежности, а как к одному из вариантов. Иметь план на худший случай — не малодушие. Это благоразумие.

— Понимаю, — сказал я. — Спасибо, отец. Не только за деньги. За… расчёт.

Он хмыкнул, и в уголке его глаза дрогнула знакомая скептическая морщинка.

— Расчёт — это всё, что у нас есть, кроме удачи. А удача — дама капризная. Теперь иди, делай своё дело. И постарайся, чтобы эти бумаги так и остались пылиться в ларце. Мне будет куда приятнее получать твои письма с подробностями, чем исполнять пункты этого договора.

Я встал, кивнул и вышел из кабинета, оставив его сидеть в кресле, смотрящим в заледеневшее окно. Встреча заняла не более получаса, но она ощутимо перестроила внутренние опоры. Я был больше не просто авантюристом, ставящим на кон всё. Я стал стороной в договоре, звеном в цепи обязательств. Это придавало не столько груз, сколько дополнительную твёрдость. Теперь нельзя было просто исчезнуть или погибнуть — нужно было либо победить, либо обеспечить механизм действий на случай поражения. Это был взрослый, ответственный подход, и я был благодарен отцу за него.

Покинув дом, я направился не на верфь, а в свой временный штаб в доходном доме. Мне нужно было свериться с Луковым по поводу последних сводок безопасности. Его доклад, как обычно, был краток и конкретен.

— Слежка прекратилась, — сообщил он, стоя по стойке смирно, хотя я не требовал этого. — Двое тех, что крутились возле складов и бараков последние две недели, исчезли три дня назад. Больше новых лиц не появлялось. По моим каналам — тишина. Пестель, видимо, получил сообщение и свернул активность в нашем направлении.

— Это хорошо, — отметил я, разбирая кипу новых накладных на провиант. — Но расслабляться нельзя. Усиль патрули вокруг складов с оружием. До отплытия остаётся всё меньше времени — самый соблазн для саботажа.

— Уже сделано, — кивнул Луков. — Поставил дополнительный пост на крыше амбара с порохом. Только вот есть другая информация, не по нашей части, но важная.

Он сделал паузу, выбирая слова, — В городе говорят, что в гвардейских полках идут обыски. Тихо, без шума, но несколько молодых офицеров из инженеров и кавалеристов взяли под арест. Формально — за долги или нарушение устава. Но по словам одного моего знакомого из канцелярии военного губернатора, это только прикрытие. Ищут связи с тайными обществами. Следят за кружками. Час от часу не легче.