Ледяная игла прошла по спине. Историческая память подсказывала: восемнадцатый год. До восстания декабристов ещё семь лет, но семена уже посеяны, и власть потихоньку начинает шевелиться. Аракчеевская система не дремлет. Волнения в Семёновском полку были не так давно. Если начались аресты, значит, Третье отделение, пусть и в зачаточном состоянии, уже работает. Политическая буря назревает медленно, но верно.

— Это меняет график, — тихо произнёс я, откладывая бумаги. — Если начнутся массовые аресты, могут закрыть порты. Усилить пограничный контроль. Задержать суда под любым предлогом. Нам нельзя попасть под этот каток.

Луков молча ждал приказаний, его лицо было каменным, но в глазах читалось понимание всей серьёзности момента.

— Ускоряем всё на две недели, — решительно заявил я. — Цель — быть готовыми к выходу в море не к середине марта, а к концу февраля. Как только Финский залив начнёт очищаться ото льда, мы должны быть первыми, кто выйдет. Передай капитану Крутову: все работы по ремонту и оснастке — в авральном режиме. Деньги не экономим, платим двойные ставки за работу ночью. Маркову — завершить медосмотр всех переселенцев и упаковку медицинского груза в течение десяти дней. Филиппу Кузьмичу — я зайду к нему сам, нужно срочно пересчитать все финансовые потоки.

— Понял, — коротко бросил Луков. — Будут сложности с матросами. Многие рассчитывали на побольше времени, чтобы уладить дела в городе.

— Предложи тем, кто готов выйти раньше, полуторную премию сразу, при погрузке, — парировал я. — И найди замену тем, кто откажется. Через твои старые связи, через отставных. Нужны люди, готовые к трудностям, а не к долгим прощаниям.

Луков кивнул и, не теряя ни секунды, развернулся и вышел, его шаги отстучали чётко и быстро по деревянному полу коридора.

Я остался один, и в тишине кабинета реальность сжала виски холодными тисками. Две недели. Четырнадцать дней, чтобы завершить то, на что отводилось тридцать. Это означало не просто работу в авральном режиме — это означало неизбежные ошибки, накладки, возросшее напряжение среди людей, риск срыва поставок. Но альтернатива была хуже. Попасть в жернова начинающихся политических репрессий — верная смерть для всего предприятия. Меня могли задержать по подозрению в связях с тайными обществами — ведь Пестель уже проявлял ко мне интерес. Или просто заморозить активы «для проверки». Или арестовать корабли под предлогом «необходимости для нужд флота». Время работало против нас.

Я вышел из-за стола и подошёл к грифельной доске. Стер цветные мелки, отмечавшие старый, растянутый график. Взял новый, белый мел и крупными, размашистыми цифрами вывел новую дату целевой готовности: «28 февраля». Затем ниже, столбиком, начал выписывать ключевые точки, требующие пересмотра:

Оснастка кораблей (Крутов) — 10 дней.

Завершение медосмотра и упаковка (Марков) — 10 дней.

Формирование финальных экипажей (Луков/Крутов) — 7 дней.

Погрузка основного груза (оружие, инструменты) — 5 дней.

Перемещение людей в Кронштадт и погрузка на суда — 3 дня.

Закупка и погрузка скоропортящегося провианта — последние 2 дня.

План выглядел нереалистично жёстким. Но иного выбора не было. Я взял лист бумаги и начал писать серию приказов, коротких и не терпящих возражений. Каждому ответственному — свои задачи с конкретными сроками. Затем вызвал Степана и отправил его на тройке с этими записками по всем точкам: на верфь, в бараки, в контору отца к Филиппу Кузьмичу.

Следующие часы превратились в калейдоскоп стремительных поездок и жёстких разговоров. Первым делом я помчался на верфь. Капитан Крутов, получив мою записку, уже собрал мастеров и подрядчиков. Его лицо было мрачнее тучи.

— Две недели — самоубийство, — заявил он, не здороваясь. — На «Надежде» ещё не закончена конопатка верхней палубы. На «Святом Петре» не установлены новые брашпили. Такелаж проверен только на двух судах из трёх. Работы минимум на три недели, даже если люди будут спать тут же, на стапелях.

— У нас нет трёх недель, — холодно парировал я. — Политическая ситуация меняется. Могут наложить арест на суда. Вы хотите, чтобы ваш бриг остался гнить у причала, а вы сами отправились отвечать на вопросы жандармов о том, куда и зачем вы готовите вооружённую экспедицию?

Крутов смолк, его скулы напряглись. Он был моряком, но не глупцом — намёк был понятен.

— Что вы предлагаете? — спросил он уже более сдержанно.

— Упрощайте, — сказал я. — Где можно заменить — заменяйте на уже готовое, даже если чуть хуже. Где можно отложить — отложите на время перехода. Конопатку верхней палубы «Надежды» сделайте по минимальной схеме, основное внимание — подводной части. Брашпили на «Святом Петре» поставьте старые, но проверенные, с других судов, купите их тут же на верфи. Такелаж проверяйте выборочно, на самые критические участки. Работайте в три смены, светите фонарями. Я оплачу сверхурочные, премии и компенсацию за риск. Но 28 февраля все три судна должны быть у кронштадтских причалов, готовые принять груз.

Крутов долго смотрел на меня, оценивая, затем резко кивнул.

— Попробуем. Но гарантий нет. И качество пострадает.

— Гарантий не бывает никогда. Качество должно быть достаточным, чтобы дойти до Калифорнии, а не идеальным. Действуйте.

Не дожидаясь его ответа, я отправился в бараки. Марков, уже получив моё распоряжение, был в состоянии, близком к панике, которую он тщетно пытался скрыть за маской профессиональной суровости.

— Десять дней на завершение осмотров и упаковку! Это невозможно! Только на профилактические прививки от оспы нужно три дня, учитывая очередь! Аптечные сундуки ещё даже не начали комплектовать, жду поставку хирургических инструментов из Москвы!

— Прививки делайте выборочно, тем, кто не болел в детстве, — отрезал я. — Инструменты из Москвы ждать не будем. Купите всё здесь, в Петербурге, втридорога, но сейчас же. Упаковку медикаментов организуйте силами самих переселенцев, обучите самых смышлёных. Ваша задача — к двадцатому февраля иметь два упакованных и опечатанных медицинских сундука на каждом корабле и список людей, допущенных к погрузке. Всех хронически больных и слабых, кто не перенесёт путь, — отсеивайте немедленно. Возвращайте продавцам или пристраивайте в богадельни. Жестоко, но необходимо.

Марков побледнел, но спорить не стал — в моём тоне звучала сталь, не оставляющая места для дискуссий.

Затем была встреча с Филиппом Кузьмичем в конторе отца. Старый бухгалтер выслушал мои новые требования, снял очки и медленно протёр их платком.

— Павел Олегович, ускорить закупки — значит переплачивать в разы. Работа в три смены — это двойные, а то и тройные расходы на зарплату. Покупка инструментов здесь, а не в Москве, — минус сорок процентов к стоимости. Финансовый план рассыпается. Мы выйдем за все лимиты.

— Финансовый план рассыплется окончательно, если нас арестуют, — жёстко сказал я. — Считайте эти перерасходы страховкой. Продайте часть наших запасов спичек и мыла со склада досрочно, даже с небольшой скидкой. Возьмите краткосрочный вексель в банке под залог доли в консервном деле. Отец одобрит. Деньги должны поступать немедленно. Я даю вам полную свободу в выборе источников, но каждый день задержки — это риск потерять всё.

Филипп Кузьмич вздохнул, надел очки и потянулся к счётам. Его пальцы привычно заскользили по деревянным костяшкам. Он не одобрял, но подчинялся. В его мире цифр тоже существовало понятие форс-мажора.

Вечером, вернувшись в штаб, я застал там Лукова. Он докладывал о прогрессе: удалось найти через старых сослуживцев сразу пятнадцать отставных матросов и солдат, готовых выйти в море за повышенную плату. Часть из них имела опыт дальних походов. Замена ненадёжным элементам в экипажах уже началась.

— И ещё, — добавил Луков, понизив голос, хотя мы были одни, — про слухи об арестах подтвердилось. Сегодня забрали поручика из инженерного училища, того, что был известен вольнодумными разговорами. Забрали тихо, но народ уже шепчется. В гостиных говорят о «происках карбонариев». Настроение в городе — напряжённое.