Самой нелепой и сложной стала сделка с глубоко верующей помещицей, вдовой княгиней Лиговской. Она воспринимала крепостных не как собственность, а как «вверенную Богом паству». Продажа для неё была грехом, равносильным продаже детей. Переговоры велись в атмосфере истеричной набожности. Она требовала, чтобы я не просто купил людей, а «принял на себя крест ответственности за их души», регулярно исповедовал и причащал, строил в колонии часовню не хуже, чем в её имении. Я, скрепя сердце, вынужден был играть роль благочестивого христианина, клятвенно заверяя её в своих намерениях. В итоге она уступила, согласившись отпустить семью каменщиков — но не за деньги, а в качестве «пожертвования на богоугодное дело», потребовав с меня «добровольное пожертвование» в тот же размер на ремонт своего приходского храма. Финансово вышло то же самое, но морально измотало невероятно.
Каждая сделка требовала уникального подхода, энергии и времени. Я вёл подробный журнал, где отмечал не только имена, возраст и цену, но и навыки, состояние здоровья, психологический портрет. Критерии отбора были жёсткими: предпочтение — семьям с детьми, где глава или оба супруга были не старше сорока лет. Особую ценность представляли ремесленники: плотники, кузнецы, каменщики, гончары, печники. Их я искал целенаправленно, часто покупая всю семью ради одного умельца. Простых землепашцев тоже брал, но старался, чтобы у них был хотя бы минимальный опыт в строительстве или обработке дерева.
Одной из самых удачных и относительно простых стала покупка у разорившегося дворянина Карташёва. Его имение шло с молотка за долги, сам он, молодой ещё человек, пребывал в состоянии апатии и отчаяния. Он не торговался, ему были нужны срочные деньги, чтобы хоть как-то начать новую жизнь. Среди его крестьян я обнаружил целую династию: молодого, но уже искусного плотника Степана, его жену-ткачиху Ульяну и отца Степана — старого, но ещё крепкого кузнеца Игната. Три поколения, три ценных навыка в одном лоте. Карташёв запросил стандартную сумму. Я, видя его подавленное состояние и желая закрыть сделку быстро и без проблем, сверх суммы вручил ему изящную коробку с нашим лучшим лавандовым и розовым мылом.
— Чтобы новое начало было чистым, — сказал я.
Он кивнул, ничего не ответив, но в его взгляде мелькнула слабая искорка чего-то, кроме тоски. Этих людей — Степана, Ульяну, Игната и их двух малых детей — я уже мысленно видел в будущем поселении: кузница и столярная мастерская в первый же год были бы обеспечены.
Всех выкупленных немедленно переправляли в Петербург. Отец, хотя и кряхтел по поводу дополнительных хлопот и расходов, предоставил в моё распоряжение два своих доходных дома на окраинах города. Это были простые, но крепкие деревянные здания, обычно сдававшиеся внаём мастеровым. Я приказал освободить их, организовав временные общежития для семей. Комнаты были тесными, но чистыми; для больших семей снимали смежные помещения. Закупкой провианта занялся специально нанятый приказчик — тот же самый, что вёл дела со складом оружия. Он закупал муку, крупу, солонину, рыбу, капусту оптом, строго по нормам, которые я установил: чтобы люди были сыты, но без излишеств. Питание было общей задачей: женщины поочерёдно готовили на всех в общих кухнях-пристройках. Я ввёл простое правило: порядок и чистота в помещениях поддерживаются самими жильцами, за этим следит выбранный староста из их же среды.
Первые дни были самыми сложными. Люди прибывали растерянные, напуганные, не понимающие, что их ждёт. Многие плакали, прощаясь со старой жизнью, даже кабальной. Я лично встречал каждую новую партию, проводил короткие сходы. Говорил прямо, без сладких обещаний: я их новый «хозяин», выкупленный у прежних господ. Но хозяин особый. Сейчас они здесь, в городе, на временном содержании. Весной или летом предстоит долгий путь — сначала по России, потом морем. Цель — новые, свободные земли в тёплом краю за океаном. Там не будет барщины и оброка в привычном виде. Будет общая земля, общий труд на первых порах, а затем — наделы в частное пользование. Защита, инструмент, семена — от меня. Труд — от них. Кто не согласен — может остаться здесь, но будет продан обратно или отрабатывать свой выкуп на моих петербургских предприятиях. Жестокая, но необходимая ясность.
Большинство, после минутного шока, соглашались. Альтернатива — возврат в неволю или каторжный труд на фабрике — была хуже. Особенно убедительно звучало для них слово «земля». Свой надел. Этого хватало, чтобы заглушить страх перед неизвестностью. Я сразу же начал формировать из них подобие общины. Назначил временных старост из наиболее грамотных и авторитетных — часто это были старшие в больших семьях или отставные солдаты, попадавшие в партии. Им в помощники дал Лукова, который начал проводить что-то вроде вводных занятий: основы дисциплины, санитарии, объяснял, что такое долгий поход, к чему нужно быть готовым.
Параллельно с заселением я организовал медицинский осмотр. Пригласил за умеренную плату двух фельдшеров, которые обходили бараки, выявляли больных, особенно с заразными заболеваниями. Таких оказалось немного, но несколько человек с признаками чахотки и тяжёлыми хроническими недугами пришлось изолировать и позже, с большими сложностями, вернуть продавцам или пристроить в богадельни — в экспедицию они были непригодны. Это вызвало ропот и слёзы, но я стоял на своём: колонии нужны были сильные руки, а не лишние рты и источники инфекции.
Через три недели активных поисков и переговоров в двух доходных домах разместилось около шестидесяти душ — мужчин, женщин, детей. Получился своеобразный человеческий капитал, пёстрый, но уже отчасти структурированный. Я заказывал для них простую, но тёплую и крепкую дорожную одежду и обувь, начинал формировать обозное имущество — котлы, топоры, пилы, вёдра. Каждую семью или артель ремесленников вносил в отдельный реестр, примечая их особенности.
Однажды вечером, обходя бараки, я застал неожиданную картину. В одном из общих помещений, где обычно царила унылая тишина или плач детей, собралась кучка мужчин. Посредине на табурете сидел старый кузнец Игнат, тот самый, выкупленный у Карташёва. Он не говорил, он — ковал. Вернее, имитировал работу у небольшого переносного горна, который я приказал поставить для тренировок и ремонта инструмента. Ритмичный, условный стук его молота по наковальне притягивал взгляды. Люди смотрели не на огонь, которого не было, а на его уверенные, привычные движения. В этом был намёк на нормальность, на знакомое ремесло, на то, что в этом хаосе переселения оставалось твёрдой и понятной точкой опоры. Его сын Степан, плотник, сидел рядом, что-то строгал большим ножом по обрубку дерева, показывая другому мужику правильный хват. Возникла маленькая, стихийная мастерская.
В этот момент я понял, что процесс пошёл не только в бумагах и сделках. Началось формирование чего-то вроде коллектива. Из разрозненных, напуганных душ под давлением обстоятельств и минимальной организации начинала прорастать ткань будущей общины. Конечно, до настоящей спайки и доверия было далеко. Многие ещё косились на меня со страхом и непониманием, женщины шептались в углах, дети пугливо жались к матерям. Но уже были заданы правила, появилась рутина, работа. И главное — появилась общая, пусть и призрачная, цель. Теперь эту цель нужно было превратить в конкретный план перемещения шестидесяти человек через всю Россию к порту, а затем — через океан. Но это была уже следующая задача. На сегодня же я мог констатировать: людской ресурс, кровь и плоть будущей колонии, начал собираться воедино. Каждый вечер, возвращаясь домой, я вносил новые имена в список, отмечая, сколько рук, сколько умений уже лежало в копилке. Шестьдесят — пока только начало. Но это было то начало, из которого можно было вырастить всё остальное.
Я понимал, что мне нужны ещё люди. Если верить очень примерным подсчётам Лукова, то на корабли, с учётом скота, должно будет поместиться ещё полтора десятка человек, которых обязательно нужно было набрать. Нужны были, по меньшей мере, инженеры, охотники, полноценные бойцы из тех же казаков.
