Он помолчал, оценивая, затем коротко кивнул. Спорить было бесполезно.

— Как скажете. Одевайтесь потеплее. На морозе просидеть несколько часов — то ещё удовольствие. И оружие возьмёте?

Я подумал о пистолете, отобранном у Володи. Он лежал в ящике стола.

— Возьму. На всякий случай.

На следующий день мы выехали затемно. Я оставил отцу записку о выезде по срочным хозяйственным делам на целый день. В санях, кроме меня и Лукова, сидел ещё один человек — коренастый, молчаливый мужчина лет сорока с лицом, изборождённым шрамом от сабельного удара. Его представили как Фёдора. Он правил лошадьми. Остальные, как объяснил Луков, отправились другими путями, малыми группами, чтобы не привлекать внимания. Встречались мы уже на месте.

Дорога была долгой и утомительной. Сани скрипели по накатанному снегу, петляя среди заснеженных полей и редких перелесков. Я сидел, закутавшись в тулуп, наблюдая, как на востоке медленно разливается бледная, зимняя заря. Мысли были сосредоточены на предстоящем, я мысленно проигрывал сценарий, искал слабые места. Главное — контроль. Контроль над людьми, над ситуацией, над собой. Нельзя допустить, чтобы личная ярость, всё ещё тлевшая где-то глубоко внутри, прорвалась наружу и всё испортила.

К восьми утра добрались до условленной деревни — крохотного поселения в несколько изб. Здесь нас уже ждали двое из людей Лукова. Пересели в другие, менее приметные розвальни, оставили свои сани и лошадей на постоялом дворе у знакомого Фёдору целовальника. Дальше двинулись лесом. Идти пришлось больше часа, проваливаясь в глубокий, нетронутый снег. Лес был густой, преимущественно хвойный, лишь изредка пересекаемый звериными тропами. Мои городские сапоги быстро промокли, холод сковал ноги, но останавливаться было нельзя. Луков и его люди шли легко, почти бесшумно, как призраки среди белых стволов. Я, задыхаясь, старался не отставать.

Наконец, мы вышли на край просеки. Впереди, сквозь редкие деревья, виднелся забор, а за ним — серый двухэтажный дом с островерхой крышей. Имение Пестеля. Место было тихим, безлюдным, только дымок из трубы говорил о том, что дом жилой. Луков жестом указал нам залечь в неглубокой лощине, прикрытой густым ельником. Отсюда дорога, ведущая к воротам, была как на ладони.

Один за другим подтянулись остальные. Всего нас было восемь, включая меня и Лукова. Люди, подобранные Луковым, выглядели соответствующе: замкнутые, сосредоточенные лица, движения экономные и точные. Они молча приняли от него штуцеры — длинные, тяжёлые винтовки с гранёными стволами. Оружие было нашим, с арсенального склада, идеально пристрелянное. Луков вполголоса отдавал последние указания, распределяя сектора огня. Я наблюдал, как он превращается из моего начальника охраны в командира разведывательно-диверсионной группы. Он знал своё дело.

Затем началось томительное ожидание. Мы залегли в снег, укрывшись белыми полотнищами, которые Луков предусмотрительно захватил. Холод проникал сквозь одежду, цепкими когтями впивался в тело. Я прижал к себе штуцер, ощущая ледяной металл замка. Время тянулось невыносимо медленно. Чтобы не замерзнуть, приходилось потихоньку шевелить пальцами ног и рук. Рядом кто-то из мужчин тихо, почти неслышно жевал сухарь. Другой, прикрыв глаза, казалось, дремал, но его поза оставалась собранной, готовой к мгновенному броску.

Я думал о Пестеле. О его уверенности, его фанатичной вере в свою правоту. Он считал меня союзником тирании, предателем будущего. А я видел в нём слепого разрушителя, чьи благие намерения вымостят дорогу в ад. Наше противостояние было столкновением не личностей, а принципов, двух разных способов изменить мир. Только я знал, чем закончится его способ. И теперь, лёжа в снегу с винтовкой в руках, я собирался преподать ему урок прагматизма силой.

Солнце, бледное и холодное, успело пройти по небу и начало клониться к лесу, когда вдали послышался стук копыт. Один из наших, лежавший на краю позиции, подал условный знак — короткий щелчок языком. Все напряглись. Я приподнял голову, вглядываясь в просвет между деревьями.

На дороге показался всадник. Один. Тёмный сюртук, прямая осанка. Пестель. Он ехал неспешной рысью, его лицо, обращённое к дому, было спокойным и задумчивым. Расстояние сокращалось: триста шагов, двести… Он приближался к воротам, явно не подозревая о засаде.

Луков, лежавший слева от меня, медленно, плавно поднял руку. Его пальцы сложились в определённую фигуру — сигнал к приготовлению. Восемь штуцеров почти бесшумно легли на приготовленные заранее упоры — свёртки из плащ-палаток, набитые снегом. Защёлкнулись курки. Я взял свой штуцер на приклад, поймав в прорезь целика тёмную фигуру всадника. Сердце заколотилось где-то в горле, но руки, к моему удивлению, были твёрдыми. Адреналин вытеснил холод и усталость.

Пестель был уже в ста шагах от ворот. Он слегка наклонился, собираясь, видимо, спешиться или подать голос сторожу.

— Огонь, — тихо, но отчётливо произнёс Луков.

Грянул залп. Не громоподобный, а скорее резкий, сухой, как лопнувшая стальная пружина. Восемь выстрелов почти слились в один протяжный хлопок. Я видел, как клубы дыма вырвались из-за ельника и мгновенно рассеялись на ветру.

Эффект был мгновенным и точным, как и планировалось. Пули ударили в снежную целину в двух-трёх шагах перед передними ногами лошади Пестеля. Белый фонтан искрящейся ледяной пыли взметнулся в воздух. Животное, испуганное внезапным грохотом и визгом свинца, встало на дыбы с пронзительным, почти человеческим ржанием. Пестель, застигнутый врасплох, не успел сгруппироваться. Я видел, как его фигура на мгновение замерла в седле, затем резко опрокинулась назад и вбок. Он свалился в снег у самой дороги. Испуганная лошадь, вырвав поводья, рванула прочь, в сторону леса, скрываясь за деревьями.

Тишина, наступившая после залпа, была оглушительной. Только ветер шелестел в вершинах сосен. Я не спускал глаз с фигуры, распластавшейся в снегу. Он не двигался. На секунду внутри всё сжалось от леденящей мысли — попали? Но нет, стреляли все точно в указанное место. Значит, падение или шок.

И тогда он пошевелился. Медленно, с видимым усилием поднялся на одно колено, отряхивая снег с лица и рукавов. Его голова повернулась в нашу сторону. Даже на таком расстоянии я почувствовал, как его взгляд, острый и яростный, метнулся по кромке леса, пытаясь найти стрелков. Он не кричал, не звал на помощь. Он просто встал, пошатываясь, его поза выражала не столько страх, сколько холодную, концентрированную ярость и предельную собранность.

Луков уже отдавал новые команды, уже беззвучными жестами. Группа начала отход. Медленно, ползком, сохраняя укрытие, люди отползали от позиции вглубь леса. Я задержался на мгновение, последний раз глядя на одинокую фигуру у дороги. Наш взгляд, казалось, встретился через сотню шагов и завесу только что осевшей ледяной пыли. Я не знал, видит ли он меня, но хотел верить, что да. Хотел, чтобы он понял.

Затем я развернулся и пополз за остальными, глубже в чащу, оставляя имение Пестеля, разбитое спокойствие зимнего дня и чёткое, недвусмысленное послание, высеченное свинцом в снегу.

Отход прошёл организованно и быстро. Луков вёл группу по заранее разведанному пути, петляя, чтобы сбить возможный след. Никто не говорил. Каждый понимал серьёзность содеянного — обстрел дворянина, пусть и без прямого намерения убить, был делом, за которое могли вздёрнуть на первом же суде. Но дисциплина, вбитая Луковым, и уверенность в точности исполнения приказа держали людей в рамках.

Мы вышли к саням почти в полном составе и почти в расчётное время. Фёдор уже ждал, кутая лошадей в попоны. Погрузились молча. Только когда розвальни тронулись, увозя нас по просёлочной дороге обратно в сторону Петербурга, в груди что-то ослабло, и я почувствовал дрожь в коленях — отсроченная реакция на адреналин и напряжение.

— Всё чисто, — тихо сказал Луков, сидевший рядом. Он оценивающе смотрел на своих людей, затем на меня. — Никаких следов не оставили. Лошадь его, думаю, далеко не ускачет, кто-нибудь поймает. Сам он отделался испугом и парой синяков. Но урок, полагаю, усвоит.