– Как давно? – спросил я, присаживаясь на край лавки.

– С ночи, – женщина говорила тихо, сипло. – Проснулся, стал жаловаться. Думала, объелся, само пройдёт. А к утру хуже стало, живот раздуло.

– Рвота была?

– Нет. Я думала, может, надо бы… но он не хочет.

– Что ел?

Женщина открыла рот и закрыла. Посмотрела на Кирену. Та вздохнула.

– Грибы сырые. Со старого пня у южной стены, за частоколом. Я ему сколь раз говорила, не лезь туда, на тех пнях одна дрянь растёт. Разве ж послушает.

– Какие грибы? Цвет, форма?

Кирена нахмурилась.

– Буренькие такие, шляпка плоская, снизу пластинки рыжие. Склизкие. Мы их не берём никогда – от них скотина дохнет.

Не бледная поганка – при ней картина другая, и сроки. Скорее всего, местный аналог строчка или сатанинского гриба. Гемолитические токсины, раздражение ЖКТ, возможно, гепатотоксический компонент. Но если с ночи прошло шесть‑семь часов и мальчишка всё ещё в сознании, печень держит, вот только это временно.

Я положил руку на живот. Ребёнок дёрнулся, застонал.

– Тихо, парень. Полежи спокойно.

Левая половина твёрдая, напряжённая – защитная реакция брюшины. Правая чуть мягче. Я надавил под рёбрами справа, где печень. Ребёнок не вскрикнул, не согнулся – не увеличена, край ровный. Симптомов перитонита нет – ни доскообразного напряжения, ни рвоты с желчью.

Гастроэнтерит токсический. Яд всосался частично, основная масса сидит в желудке и верхних отделах кишечника. То, что рвоты не было, очень плохо – значит, яд продолжает проникать в кровь.

– Его вырвать нужно, – сказала женщина, будто прочитав мои мысли. – Я пыталась, воду давала, палец в рот совала – не идёт.

– Вода не поможет. Нужен адсорбент.

Три пары глаз уставились на меня – Кирена, женщина, Горт. Одинаковое выражение: «Ад‑что?»

– Вещество, которое свяжет яд внутри и не даст ему пройти дальше в кровь. Вытянет на себя.

– Трава какая?

– Нет. Уголь.

Кирена моргнула.

– Уголь? Из печки?

– Из печки. Два куска остывших, прогоревших дотла. Чёрных, лёгких, без головешек. Есть?

Кирена молча повернулась к печи, открыла заслонку, порылась кочергой. Достала два куска – пористых, невесомых, рассыпающихся в пальцах. То, что надо.

Я положил их на стол. Взял нож, обухом раздробил оба на мелкие фрагменты. Потом ладонью перетёр в пыль на доске – чёрная, мелкая, как сажа, но зернистая. Активированного угля из неё не получится, но пористая структура древесного угля и без того работает как губка. Площадь поверхности у этих кусков достаточная, чтобы связать часть токсинов.

Ссыпал в плошку. Залил тёплой водой из чайника, что стоял на краю печи. Размешал пальцем. Вышла чёрная взвесь, отвратительная на вид.

Женщина смотрела на плошку, потом на меня.

– Он это не выпьет.

– Выпьет, иначе к утру встать не сможет. И не факт, что проснётся. Держи ему голову.

Её лицо дрогнуло и побелело, но она не заплакала, и за это я её уважал. Подсела к сыну, осторожно приподняла, подложив руку под затылок. Мальчишка застонал, открыл глаза – мутные, красные.

– Мам…

– Тихо, Рыжик. Лекарь поможет. Надо выпить.

Я поднёс плошку к его губам. Ребёнок увидел чёрную жижу и отвернул голову.

– Не буду…

– Будешь, – сказал это ровно, без нажима. – Три глотка. Как воду. Она невкусная, но не ядовитая. Я сам такую пил.

Вранье, но мальчишке было не до проверки фактов. Он посмотрел на мать, на меня, снова на мать. Она кивнула.

Первый глоток. Скривился, дёрнулся. Второй. Третий, четвёртый, я наклонял плошку медленно, давая ему время глотать. Чёрные ручейки потекли по подбородку, запачкали рубашку.

На пятом глотке его согнуло пополам.

Я едва успел убрать плошку и подставить миску, которую Горт уже держал наготове. Мальчишку вывернуло. Чёрная каша хлынула в миску, и вместе с ней куски непереваренных грибов – склизких, буроватых, в слизи и желчи. Запах ударил по комнате – кислый, тошнотворный.

Женщина отшатнулась, зажала рот рукой. Кирена не шелохнулась.

– Нормально, – сказал я. – Так и нужно. Ещё пусть.

Через минуту наступил второй приступ. Рвота жёлтая, без угля. Желудок выбросил то, что держал. Грибов больше не было. Хорошо.

Мальчишка обмяк, дрожал. Я положил руку на живот – мягче. Напряжение уходило, как воздух из проколотого мяча.

– Воду, – сказал я Кирене. – Тёплую, не горячую. И мёд, если есть. Нет, оставь… Просто воду.

Кирена кивнула, сняла с печи чайник.

Я дал мальчишке пить по глотку, с паузами. Он пил послушно, без сопротивления. После третьего глотка закрыл глаза и расслабился в руках матери. Дыхание выровнялось. Губы порозовели не сразу, медленно, будто краска возвращалась.

– До утра не кормить, – вытер руки о тряпку, поданную Гортом. – Только вода тёплая, каждый час по три‑четыре глотка – не больше, желудок сейчас раздражён, и большой объём спровоцирует новый спазм. Если к вечеру боль вернётся, или начнёт желтеть кожа, или белки глаз, зовите сразу.

Женщина кивала на каждом слове, прижимая сына к себе.

– Что это за грибы? – спросил я у Кирены. – Ты говоришь, скотина от них дохнет. Как быстро?

– К следующему утру обычно. Телок Варгана в позатом году слопал два и к рассвету лежал. Пузо раздуло, пена изо рта.

– Телок крупнее мальчишки. Значит, концентрация токсина у ребёнка выше. Ему повезло, что желудок не принял всё целиком, а часть – видимо, он прожевать не смог и выплюнул.

Кирена стояла у двери, прислонившись плечом к косяку. Скрестила руки. Смотрела на меня тем взглядом, который я уже научился читать за эти недели.

– Наро, – начала она, и на секунду запнулась, подбирая слова, – Наро от живота полынный настой давал. Горький до слёз, но помогал потихоньку. А ты – золу.

– Не золу, а уголь.

– Уголь – та же зола, только недопалённая. Его в печке полно. Его коза жуёт, когда пузо прихватит. А ты из него лекарство сделал. Как?

– Уголь пористый. Внутри у него тысячи маленьких дырок, которые глазом не видно. Яд попадает в эти дырки и застревает – не проходит дальше, в кровь. Потом организм выбрасывает уголь вместе с ядом через рвоту или… – я замялся, подбирая деревенский аналог слова «дефекация», – … ну, через задний ход. Трава лечит после отравления, а уголь ловит до.

Кирена молчала долго, секунд десять. Потом покачала головой.

– Коза, стало быть, умнее нас – жрёт уголь, когда плохо. А мы настой пьём и молимся.

– Коза не умнее, она делает это инстинктивно. Вы просто не знали, почему она это делает.

– А ты знал?

– Знал.

– Откуда?

Я выдержал её взгляд.

– Из другой жизни, Кирена.

Она хмыкнула. Не усмехнулась, а именно хмыкнула – коротко, без улыбки. Так делают люди, которые слышат неправдоподобный ответ, но решают его принять, потому что спорить бессмысленно.

– Мальчишка тебе должен жизнь, – сказала она.

– Мальчишка должен не жрать грибы с пня, – ответил я. – Скажи ему, когда очухается. И всем остальным детям скажи. Те пни – не кладовая. Это ловушка.

Кирена кивнула и отступила от косяка, пропуская меня к выходу.

На пороге я обернулся. Женщина сидела на лавке, гладила мальчишку по рыжей голове. Он уже дремал, свернувшись калачиком, и дышал ровно. Живот больше не был вздут.

Горт ждал снаружи. Молчал, но по тому, как он переминался с ноги на ногу, я понимал – хочет спросить.

– Говори.

– Это правда так просто? Уголь из печки?

– Просто, если знаешь, зачем. Сложно, если не знаешь.

– Наро тоже знал?

– Узнаем, – я кивнул в сторону дома. – У него оставались таблички, которые ещё не разобрал.

Вечер лёг на деревню медным покрывалом. Кристаллы в кронах набирали яркость, заливая частокол и крыши тёплым, рыжеватым сиянием. Где‑то на другом конце деревни стучал топор – Кирена вернулась к работе, стоило ей убедиться, что мальчишка дышит ровно.

Я сидел на корточках у грядки, у южной стены дома – привычная поза, привычное время. Вечер – когда земля ещё хранит дневное тепло и отдаёт его медленно, по капле.