– Гляди сюда. Прикладываешь вот так, – положил компресс на предплечье малыша, – держишь, пока не высохнет. Три раза за день. И главное: не давай чесать. Ногти обрежь, если есть чем.

Женщина смотрела на мои руки, на прокипячённые тряпки, на то, как я отжимаю компресс.

– А заговор читать не надобно?

– Не надобно. Просто делай, как показал.

Она покачала головой, но больше не спрашивала. Достала из‑за пазухи свёрток, положила на крыльцо. Запах хлеба, тёплого, свежего. Три лепёшки.

– Вот, – сказала коротко. – Спасибо, лекарь.

Я посмотрел на лепёшки, потом на неё. Женщина, которая кормит ребёнка, отдаёт еду чужому мужику. В деревне, где каждая горсть муки на счету.

– Спасибо, – сказал и забрал свёрток.

Старуха шагнула вперёд, едва женщина с мальчиком ушла. Бросила на меня взгляд из‑под платка – оценивающий и нетерпеливый одновременно.

– Ну чего, лекарь, моя очередь, аль нет?

– Твоя. Садись.

Она села, кряхтя. Худая – кости торчат под балахоном. Дышала с присвистом, но не на вдохе, а на выдохе. Каждый второй‑третий вдох заканчивался влажным бульканьем где‑то глубоко в бронхах.

– Давно кашляешь?

– С весны. Нет, врать не буду, с зимы ещё. Мокрое было, сырость. Грудь заложило, да так и не отпустило.

– Откашливаешь?

– Бывает. Желтоватое такое, густое. Утром хуже всего.

Я приложил ухо к её спине и попросил дышать глубоко. Справа хрипы, но не сухие, как у Корявого. Влажные, средне‑ и крупнопузырчатые. Слева чище, но тоже с призвуком. Не спазм, а мокрота – скопление секрета в нижних долях.

Корявому давал бронхолитик, ибо Горький Лист снимал спазм. Здесь другая история – ей нужно отхаркивающее, что‑то, что разжижит мокроту и поможет откашлять. В прошлой жизни для этого существовал амброксол – синтетический аналог вазицина. Здесь синтетики нет, но принцип тот же: нужно растение с муколитическим действием.

Чего у меня нет.

– Слушай, мать, – я выпрямился. – Дело твоё не срочное, но запущенное. Мне нужно кое‑что проверить в записях. Через два дня приходи, приготовлю тебе средство.

Старуха сощурилась.

– Через два дня? А ежели я за два дня помру?

– Не помрёшь. Коли кашляешь с зимы, так две ночи потерпишь. А пока вот что: горячую воду налей в горшок, наклонись над паром, тряпкой накройся и дыши минут десять. Утром и вечером. Легче станет.

– Над паром? – она покрутила головой с видом человека, который слышит полнейшую чушь. – Ну, лекарь, ну удумал.

– Делай, как говорю. Пар размягчит то, что внутри – сама почувствуешь.

Она поднялась, бормоча под нос. Не то благодарила, не то проклинала. У калитки обернулась.

– А Наро мне мазь давал на грудь – помогало.

– Узнаю, что за мазь. Приходи послезавтра.

Ушла.

Седой стоял у забора, привалившись к столбу, и ждал. Когда я махнул рукой, подошёл, но сел не сразу – замер, согнувшись, и с шипением выпрямился.

– Чего стряслось?

– Да частокол этот проклятый. Брёвна таскали позавчера, Варган велел южную секцию подлатать. Я поднял одно – хребтина хрустнула и всё, с тех пор ни согнуться, ни разогнуться.

– Где именно болит? Покажи рукой.

Он ткнул в поясницу справа, чуть выше крестца. Я подошёл, пропальпировал. Паравертебральные мышцы справа, каменные, в тонусе. Позвонки на месте, смещения нет. Классический мышечный спазм от перегрузки, даже система не понадобилась.

– Раздевайся до пояса.

Седой стянул рубаху. Спина у него широкая, мускулистая, но с характерной асимметрией: правая сторона перегружена, левая компенсирует – работает одной стороной, как многие, кто таскает тяжести без техники.

– Встань ровно. Ноги на ширину плеч. Теперь наклоняйся вперёд медленно, пока не остановит боль.

Он наклонился градусов на тридцать и замер.

– Всё. Дальше не могу.

– Хорошо. Выпрямись.

Я показал ему три упражнения. Первое: стоя, руки на пояснице, прогиб назад, осторожно, до первого сопротивления. Второе: лёжа на спине, колени к груди, покачивание. Третье: на четвереньках, прогиб и скругление спины поочерёдно. Кошка‑корова, если по‑простому.

– Каждое утро. И вечером, перед сном. По десять раз каждое. Тяжёлое не поднимай три дня.

Седой натянул рубаху. Смотрел на меня с тем выражением, которое я видел у пациентов в Первой городской, когда говорил им делать зарядку вместо выписки таблеток.

– И всё? Ни мази, ни питья?

– Всё. Тело само залечит, если дать ему условия. Мазь тебе не нужна – нужно мышцу расслабить, а расслабляют её движением, а не втиранием.

Он пожевал губу. Посмотрел на свои руки – большие, мозолистые. Потом на меня.

– Варган говорит, ты дельный. Поглядим.

– Если через три дня не пройдёт – приходи.

Седой кивнул и ушёл. Без лепёшек, без благодарности, но и без обиды.

Горт вернулся с веткой, завёрнутой в тряпку – мелкие овальные листья, снизу короткие ворсинки. Я поднёс к носу: слабый запах, чуть вяжущий.

[АНАЛИЗ: Растение неидентифицировано. Ворсинки содержат следы раздражающего вещества. Контакт с кожей вызывает локальную гистаминовую реакцию. Классификация: безопасно при отсутствии длительного контакта]

– Хороший мальчишка, – сказал я Горту. – Запомни этот куст. Детей к нему не пускать.

– А Варгану сказать?

– Скажи. Пусть обрежет или огородит.

Я убрал ветку на полку. Доел лепёшку – горячую, пресную, с привкусом золы от печи. Вкуснее любого обеда в больничной столовой.

На крыльце осталась стопка чистых тряпок и миска с разведённым Листом. Никто не спросил, зачем я кипячу ткань. Не удивились, не отнеслись с подозрением. Лекарь так делает, значит, так надо – авторитет Наро, перешедший ко мне по наследству, работал лучше любого объяснения.

Гигиена входила в эту деревню не через лекцию, а через привычку.

Мы вышли из деревни до полудня.

Горт шёл впереди, на плече у него фляга с водой и тряпка, перекинутая через шею. Я нёс нож, прокалённый утром над углями. Лезвие ещё пахло жаром.

Дорога к Белым Камням стала привычней. Тело запомнило, где ступать, за какой корень хвататься на повороте, где наклониться под низкой веткой. Ноги болели меньше, чем вчера. Мышцы втягивались в режим, как ни сопротивлялись.

Горт молчал. Он вообще научился молчать рядом со мной – ценное качество, которое в Первой городской я встречал только у лучших ассистентов. Не лез с разговорами, не дёргал вопросами – шёл, смотрел под ноги, иногда оглядывался, чтобы убедиться, что я не отстаю.

Край оврага открылся через сорок минут. Я остановился, положил ладонь на ствол ближайшего дерева и дышал. Пульс участился от ходьбы, но не критично – лёгкая одышка, тяжесть за грудиной – предвестник, но не приступ, как трещина в стекле, которая ещё не дошла до края.

Горт замер рядом. Ждал. Не спрашивал. Между нами установилось понимание: если лекарь стоит и дышит – значит, надо стоять и ждать.

– Пошли, – сказал я через минуту.

Спуск дался проще. Руки помнили каждый выступ, ноги находили опору без подсказок. Горт спустился первым и ждал внизу, подставив руку на случай, если я соскользну – не понадобилось.

Подъём на противоположную сторону дался хуже. На половине высоты тяжесть за грудиной перешла в давление, глухое и настойчивое. Я остановился, вцепившись в корень, и считал пульс на шее – восемьдесят шесть. Экстрасистолы нет. Просто нагрузка, которую сердце не хотело тянуть.

– Лекарь?

– Нормально. Минуту.

Минута. Дыхание выровнялось. Давление отступило – не исчезло совсем, но ослабло до терпимого. Я полез дальше.

Белые Камни встретили нас тишиной и холодным голубоватым светом.

Куст стоял на месте. Два дня без ухода, но канавка ещё работала – тонкий ручеёк конденсата сочился по желобу. Земля вокруг корней влажная. Листья не поникли.

Я присел рядом, опираясь на колени. Чистил канавку палочкой методично, от начала до конца, выковыривая забившуюся в желоб крошку известняка. Горт поливал из фляги. Работа на десять минут – привычная, как утренний полив грядки.