– Живой? – Горт подошёл ближе, заглядывая через плечо.

– Еле‑еле.

Я огляделся. Наро выстроил здесь не просто грядку, а микроклимат. Камни‑бортики удерживали влагу и тепло. Скальный выступ защищал от ветра. Кристаллы над головой давали тот особый свет, который, похоже, нужен этому растению.

И кое‑что ещё.

Канавка – узкая, сантиметров пять шириной, вырубленная в камне. Она шла от скалы к грядке, огибая выступы. Водовод. Наро прорубил желобок, по которому конденсат со стен стекал к корням.

Однако канавка была забита листьями, грунтом, мелкими камешками. Последний месяц никто не чистил. Вода скапливалась у стены, образуя лужицу, и не доходила до растения.

Вот почему пять из шести засохли. Вот почему шестой выживает – он ближе всех к скале, где влаги чуть больше.

Я достал нож и начал расчищать канавку. Грунт поддавался легко, камешки выковыривались кончиком лезвия.

– Дай руку.

Горт присел рядом, и мы работали вместе. Он выгребал мусор пальцами, я расширял канал ножом. Работа мелкая, кропотливая. Через десять минут желобок был чист от стены до грядки.

Вода не появилась мгновенно, но стена была влажной на ощупь: конденсат есть, просто его нужно направить.

– Каждый день, – сказал я, выпрямляясь. – Кто‑то должен приходить и проверять канал. Если забьётся, то цветок умрёт.

Горт посмотрел на меня, на канавку, на чахлые побеги.

– Это тот цветок? Белые кисточки, который Наро выращивал?

– Он.

– И он от сердца?

Я не ответил. Прошёлся по площадке, осматривая мёртвые кусты. Стебли – полная труха. Но корни… Ковырнул землю у основания ближайшего остова. Корневой ком выдернулся легко – серый, ломкий. Понюхал – ничего, только запах сухой глины.

Второй куст, третий – то же самое.

Четвёртый был чуть иначе. Корень плотнее, темнее. Запах едва уловимый, но был.

[АНАЛИЗ: Сухой корень Тысячелистника. Активные соединения: следовые количества (11–14 % от живого корня). Хранение: сухое, тёмное место]

Не полноценное сырьё, но и не пустой каркас.

Я собрал все пять корневых комков в тряпку. Горт смотрел молча.

– Зачем мёртвые‑то? Они ж сухие.

– Иногда в сухом остаётся что‑то полезное.

Он не понял, но не стал спрашивать. Просто забрал тряпку из моих рук и засунул за пазуху.

Мы провели на Белых Камнях ещё минут двадцать. Я осмотрел каждый уголок площадки, запоминая: где скапливается влага, где свет падает ярче, где грунт плотнее. Наро выстраивал эту систему годами. Камни не просто лежали – они были уложены под определённым углом, чтобы направлять конденсат в канавку. Щели между ними засыпаны мелким гравием для дренажа. Перегной внесён слоями – видел разницу в цвете грунта на срезе.

Не травник, а какой‑то инженер.

Живой куст получил последнюю порцию воды из фляги – немного, чтобы не залить ослабленные корни. Я утрамбовал землю вокруг стеблей, убрал сухие листья.

– Идём.

Горт кивнул. На обратном пути он шёл рядом, не забегая вперёд.

Обратный путь дался тяжелее.

Овраг казался глубже, чем в первый раз. Спуск – ещё куда ни шло, я цеплялся за корни, контролируя каждый шаг. Но подъём на другую сторону выжал остатки сил. Руки тряслись, колени подгибались. На середине склона пришлось остановиться, упереться лбом в шершавый корень и ждать, пока мир перестанет плыть.

Горт лез выше, но постоянно оглядывался. Когда я замирал, он замирал тоже.

На краю оврага я сел прямо на землю. Ноги гудели, грудина ныла тупой болью. Не эпизод, а просто усталость, но грань между ними становилась всё тоньше и тоньше.

– Вот, – Горт сунул мне флягу. – Попейте. Я у ручья набирал, чистая.

Вода была холодной, с привкусом железа. Сделал три глотка и вернул флягу.

– Спасибо.

Мальчишка кивнул. Тряпка с корнями по‑прежнему торчала у него за пазухой, он даже не попытался отдать её мне.

Мы двинулись дальше. Тропа знакомая – камни Наро под ногами, запах сырой коры и мха. Свет менялся – кристаллы над головой постепенно приобретали привычный золотистый оттенок.

У Восточного пня нас ждал Варган.

Он стоял, прислонившись к стволу, и выглядел так, будто был здесь всегда. На плече у него палка с освежёванной тушкой Прыгуна. Мясо ещё влажно блестело.

Охотник посмотрел на меня, на Горта, на тряпку у мальчишки за пазухой, и на мои руки, перепачканные грунтом.

– Нашёл?

– Один куст. Еле живой.

Варган кивнул, помолчал. Потом сказал негромко, но отчётливо:

– Наро туда ходил каждые три дня, а последний год – каждый день. Я думал, рехнулся старик, по жаре таскается. А он, видать, знал.

– Знал что?

– Что без цветка не протянет.

Мы так и стояли друг напротив друга, сохраняя небольшую паузу молчания.

– Тварь, – сказал Варган. – Трёхпалая. Сместилась ближе.

– Насколько?

– С юга слышал шум вчера. Следы на мягком грунте двухдневной давности. Не атакует, но держится рядом.

Ручей по‑прежнему закрыт. Юг у нас – красная зона. Север был относительно безопасен.

– На восток ходить можно?

– Пока да, но ежели тварь сдвинется ещё… – он не договорил – не нужно было.

Варган снял тушку с плеча. Достал нож, срезал заднюю ногу Прыгуна и протянул мне.

– Ешь нормально, лекарь. Ты мне живой нужен.

Я взял мясо – тяжёлое, ещё тёплое.

– Спасибо.

– Не за что. – Он закинул остаток тушки обратно на плечо. – Бран говорил, Алли шевелится – рукой, ногой. Это ты?

– Антидот.

– Угу.

Он постоял ещё секунду, глядя на меня, потом развернулся и пошёл к деревне. Через несколько шагов бросил через плечо:

– Горт. Матери передай – завтра зайду.

– Ага, – откликнулся мальчишка.

Мы смотрели, как охотник исчезает между стволами. Горт первым нарушил молчание:

– Варган редко кому мясо даёт, только своим.

– Своим?

– Ну, кого полезным считает. Батька говорил, Варган так устроен: ежели от человека польза есть – он его кормит. Ежели нет, то и не замечает вовсе.

Я посмотрел на ногу Прыгуна в своих руках. Мясо, калории, белок – то, чего не хватало последние дни.

– Идём, – сказал я. – Дел ещё много.

Дом встретил тишиной и запахом застоявшегося воздуха.

Положил мясо на стол, разжёг угли в очаге. Пока огонь разгорался, вышел к грядке.

Вечерний полив. Два кувшина, тонкой струйкой, по периметру. Бурые подушки Мха лежали неподвижно, как и вчера, как и позавчера. Но один кусок – третий слева, выглядел иначе – цвет чуть сдвинулся, из матово‑бурого в чуть более насыщенный оттенок, с проблеском живого красноватого.

[АНАЛИЗ: Кровяной Мох. Статус: укоренение началось. Витальность грунта: 5.6 % (+0.2 %)]

Один из двенадцати.

Если выживет, через три‑четыре недели можно будет снимать урожай с грядки. Первый собственный урожай, а не дикие запасы.

Я позволил себе секунду удовлетворения, потом вернулся в дом.

Мясо жарилось на углях, и запах заполнял хижину. Непривычный запах – горячий белок, не каша и не черствая лепёшка. В прошлой жизни я не замечал вкуса еды: столовая Первой городской, сэндвичи между операциями, кофе литрами. Здесь каждый кусок – настоящее событие.

Пока мясо готовилось, я разложил на столе тряпку с сухими корнями. Пять комков – серых, ломких.

Я повертел пятый корень в руках. Плотнее остальных, темнее. Запах у него едва уловимый, на грани восприятия.

Если выварить, получится микродоза – не курс лечения. Может быть, одна десятая того, что нужно. Один день без аритмии или два. Или ничего, потому что концентрация слишком мала.

Варить сейчас – значит потратить сырьё без гарантии результата. Ждать, пока живой куст окрепнет – значит рисковать, что сердце откажет раньше.

Я убрал корень в сухое место. Завернул в чистую тряпку и положил на верхнюю полку, подальше от влаги.

Решение: ждать. Если получится собрать хоть один цветок с живого куста, можно скомбинировать свежий материал с этим сухим остатком. Может хватить на рабочую дозу. По отдельности ни один не сработает.