Следующий час прошёл в поту и хрусте. Яма, корзина, грядка. Яма, корзина, грядка. На третьем рейсе Горт приноровился, прижимал корзину к бедру автоматически, шагал уверенно, только пыхтел.

На четвёртом рейсе я полез за перегноем и почувствовал покалывание. Не после отдыха, не на выдохе – во время нагрузки. Пальцы, ладони, запястья. Тёплые уколы, почти приятные, пока мышцы работали, пока кровь толкалась в жилах быстрее обычного.

Не остановился. Зачерпнул ещё горсть, бросил в корзину. Покалывание держалось секунд десять и ушло, но я запомнил. Тело реагирует на кровоток, на ускорение – субстанция из Мха, которая уже циркулирует в крови, проталкивается в закрытые каналы давлением пульса. Логично. Просто. И объясняет, почему культивация крови привязана к физической нагрузке.

Пятая ходка была последняя. Яма обеднела, но не опустела: я оставил слой на дне, сантиметров пятнадцать, чтобы бактерии продолжали работу. Если подкармливать яму новой органикой, то через два месяца будет новая порция. Цикл.

У грядки росла тёмная куча. Я присел, разровнял руками, распределяя перегной ровным слоем. Толщина с ладонь – достаточно, чтобы Мох укоренился, но не настолько глубоко, чтобы корни утонули.

Горт стоял рядом, вытирая лицо подолом рубахи.

– Чего дальше?

– Вода – два кувшина.

Он убежал. Я остался один у грядки, и на секунду позволил себе просто смотреть. Тёмная полоса перегноя вдоль стены – метра два в длину, полметра в ширину.

Горт притащил воду. Я пролил грядку медленно, тонкой струёй, давая влаге впитаться. Перегной потемнел, набух, осел.

[АНАЛИЗ ПОЧВЫ: Грядка (западная, обработанная)]

[Витальная субстанция: 5.4 %]

[Влажность: 38 %]

[Рекомендация: пригоден для неприхотливых видов (Кровяной Мох, Синюха)]

Не восемь – не порог для Серебряного Папоротника или Солнечника, но Мху хватит. Мох цепляется за камни и голую глину. Пять процентов для него – роскошь.

– Горт, после обеда пойдём за Мхом.

– Куда?

– На кладбище.

Мальчишка моргнул, потом пожал плечами.

– Ладно. Только тётке Гильде не говорите – она скажет, что мертвецов тревожим.

…

Антидот для Алли я сварил за полчаса. Руки помнили порядок: диски Лозы, тёплая вода, перламутровая основа. Экстракт. Эссенция. Пыльца. Кровь. Привычная последовательность, которая три дня назад вызывала дрожь, а теперь шла на автомате. Как кетгутовый шов – первый раз пальцы деревенеют, на пятидесятый думаешь о завтрашнем обходе.

Отнёс склянку к Брану – тот встретил молча, как обычно, но отступил быстрее, пропуская в дверь, и стул пододвинул сам, а раньше я его двигал.

Алли дышала ровно. Щёки порозовели ещё больше, губы влажные – Бран догадался смачивать их тряпкой. Я влил антидот сублингвально, подождал, проверил пульс – ровный, шестьдесят восемь ударов.

– Она пальцами шевелила, – сказал Бран. Голос ровный, но он смотрел не на меня, а на руку жены. – Утром. Сама.

– Знаю, Горт рассказал.

Бран кивнул. Помолчал. Потом:

– Долго ещё?

– Токсин – два‑три дня. Ноги – месяц или дольше.

– Ходить будет?

– Будет.

Он снова кивнул. Развернулся к стене, поправил тряпку на перевёрнутом ведре, которое служило тумбочкой. Разговор окончен. Бран не из тех, кто говорит «спасибо». Он из тех, кто молча стоит лицом к брёвнам, пока внутри что‑то отпускает пружину.

…

После полудня мы пошли на кладбище.

Горт вёл. За северной стеной частокола, мимо колодца, по тропе, которую протоптали десятилетиями. Сто шагов, может чуть больше. Тропа вильнула за куст и упёрлась в три дерева.

Старые – стволы в два обхвата, кора изрезана трещинами, кроны сплелись так плотно, что внизу царил полумрак. Зеленоватый свет кристаллов едва пробивался сквозь сцепленные ветви, ложился пятнами на камни и холмики.

Двадцать могил. Обложены камнями – плоскими, округлыми, подогнанными друг к другу без раствора. На большинстве – имена, выбитые грубо, рублеными штрихами. Некоторые буквы стёрлись, пальцем не прочтёшь, другие свежие.

Самый дальний холмик – без камня. Просто насыпь, просевшая за месяц, поросшая по краям чем‑то мелким и сизым. Синюха даже здесь цеплялась за грунт.

Горт остановился у этой насыпи. Руки вдоль тела, голова опущена.

– Дед Наро. Батька камень обещал, да руки не дошли. – Он шмыгнул носом. – Наро бы понял – он не обидчивый был. Говорил: камень для живых, мёртвым без разницы.

Присел на корточки рядом и положил ладонь на землю – холодная, влажная, плотная. Земля, в которой лежал человек, чей дом я занял, чьим ножом резал Лозу, чьи рецепты расшифровывал по ночам.

Мы не были знакомы. Скорбь – не то слово. Другое чувство – ближе к тому, что я испытывал, когда читал статьи Пирогова или Бильрота: люди, которых ты не знал, но чью работу продолжаешь – профессиональная преемственность.

Сорок лет он тянул деревню один. Варил настои, лечил лихорадку, принимал роды, вправлял кости. И умер от того, от чего лечил других – Кровяной Мор. Три дня.

– Он быстро? – спросил я.

Горт поднял голову.

– Чего?

– Наро. Быстро ушёл?

– Три дня лежал, на второй день кровь изо рта пошла, на третий затих. Мамка сказала, не мучился, но она всегда так говорит, даже когда неправда.

Три дня. Кровяной Мор кристаллизует кровь изнутри. Сосуды лопаются, органы отказывают один за другим. Быстро – это не значит легко. Это значит, что организм не успевает бороться.

Я поднялся.

Мох на камнях. Начал осматривать могилы, обходя их по кругу. Бурые подушки на плоских камнях, в трещинах, в стыках между плитами. Гуще, чем у стены дома. Темнее. Сочнее.

Сканирование.

[АНАЛИЗ: Кровяной Мох (дикий, кладбищенский)]

[Витальная субстанция: 5.8 %]

[Влажность: 44 %]

[Качество: выше среднего (стабильная среда, органическое питание)]

Выше, чем в перегное и на стене дома. Причина лежала под камнями, и понимание было холодным, клиническим: тела, пропитанные витальной субстанцией даже минимально, даже у Бескровных, разлагаясь, возвращают её в почву. Фосфор, кальций, азот – органический цикл, который работает одинаково что на Земле, что в Виридиане. С одной поправкой: здесь к минералам добавляется субстанция Кровяных Жил.

Кладбищенская земля плодороднее.

Я достал нож и присел у ближайшего камня, поддел край Мха. Пласт отделился легко, корневая подушка была неглубокой – сантиметра три. Снял верхний слой, оставив нижний, прижатый к камню. Через две‑три недели нарастёт заново. Если не трогать основу, цикл бесконечен.

– Горт. Корзину сюда.

Мальчишка подтащил. Я срезал Мох с трёх камней, укладывая куски в корзину лицевой стороной вверх.

– А зачем вам столько? – Горт заглядывал через плечо. – Дед Наро тоже собирал, но по чуть‑чуть – щепотку сюда, щепотку туда.

– Мох – основа. Из него делают отвары, мази, стабилизаторы. Без Мха алхимик как плотник без гвоздей.

Горт кивнул медленно, примеряя аналогию.

– Тётка Кирена говорит, гвозди – это роскошь. Она на шипах работает деревянных.

Я улыбнулся, но Горт не заметил – он уже полез на камень за следующим куском. Улыбка была настоящей, и причина её не имела отношения к Мху или гвоздям. Так разговаривали медсёстры в ночную смену, когда хирург выходил из операционной: бытовое, тёплое, заземляющее. Про кашу в столовой, про сломанный лифт, про чью‑то кошку. Жизнь, которая продолжается, пока ты борешься со смертью.

Мы собрали двенадцать кусков – достаточно, чтобы засадить грядку у стены.

Горт поднял корзину, прижал к бедру и пошёл к тропе. Я задержался и посмотрел на могилу Наро.

– Постараюсь не угробить то, что ты построил, – сказал я негромко.

Могила, разумеется, не ответила. Синюха на её краю качнулась от ветра, и я пошёл за Гортом.

…

На обед – каша с мелко нарезанным вяленым мясом. Принёс Горт от тётки Гильды, в глиняной миске, накрытой тряпкой. Ел за столом, обжигаясь, потому что голод к полудню стал невыносимым. Тело требовало топлива – шесть часов физической работы, два рейса на кладбище и обратно, плюс утренняя яма. Мышцы переваривали нагрузку и просили ещё.