Из хижины справа тянуло дымом и тяжёлым запахом варёного мяса с травами. Откуда-то из-за домов доносился мерный стук топора по дереву.

Ни одного праздного человека. Мальчишка лет десяти волочил вязанку хвороста, которая была больше его самого, упираясь босыми пятками в глинистую тропу. Девочка чуть постарше несла на плече деревянное ведро, придерживая его обеими руками. Даже тот ребёнок, что играл у крыльца с палкой, ковырял грязь из щелей между брёвнами, соскребая её в кучку.

Безделье здесь равнялось голоду — простая арифметика выживания, которую понимали даже дети.

На подходе к центру деревни я поймал несколько взглядов. Женщина с козьей шкурой подняла голову, проводила меня глазами и вернулась к работе. Старик у изгороди покосился через плечо. Один из мальчишек с козами обернулся, толкнул второго локтем и что-то шепнул.

У входа в дом старосты стояла деревянная скамья, отполированная до гладкости, и на ней сидел сам Аскер с глиняной кружкой в руке.

Он не поднялся мне навстречу. В дверном проёме мелькнула фигура Ирека и тут же растворилась в полумраке.

— Садись, — Аскер кивнул на край скамьи.

Я сел. Скамья была тёплой от его тела, и этот бытовой факт отчего-то показался мне важнее, чем стоило бы.

Аскер отпил из кружки и поставил её на колено. Не спрашивал, зачем я пришёл. Деревня маленькая: ночной визит к Брану, утренняя вылазка к ручью, уход Варгана с Тареком — всё это он знал, как собственный распорядок дня.

— Мне нужны записи, — сказал я без предисловий. — Любые: торговые книги, списки, переписка — всё, где есть буквы.

Аскер повернул голову. Лицо каменное, брови чуть сведены.

— Зачем?

— Наро оставил рецепты, а я не могу их прочитать. Для расшифровки нужен контекст — чем больше текста я увижу, тем быстрее разберусь в письменности. В записях Наро может быть рецепт антидота для жены Брана.

Аскер помолчал, покрутил кружку на колене. Он не стал задавать вопросы о том, почему я не знаком с местной письменностью. Может, он до сих пор думает, что я сверху и там совершенно другой мир.

— Южная тропа, — он сказал это ровно, без нажима. — Бран говорит, ты нашёл там дрянь на деревьях. Много?

— Были десятки, но все ушли в одну сторону — вглубь леса, на юг. Тропа сейчас чиста, но пуста — мелкая живность исчезла полностью.

Аскер перестал крутить кружку.

— Ригель и Дотт на той неделе ходили на южный край, — он говорил негромко, глядя перед собой. — Ригель вернулся раньше обычного и сказал, что нехорошо там. Тихо больно. Я думал, блажит мужик, устал.

— Не блажит.

— Это временно? Или мне южные ворота закупоривать?

Я покачал головой.

— Данных мало. Не знаю, что выгнало тварей. Но пока рекомендую женщин и детей на южную тропу не пускать. Ходить только группами не меньше двух человек. И лучше, чтобы один был с культивацией.

Аскер кивнул. Не переспросил, не уточнил — принял как приказ врача, потому что в этой ситуации «рекомендация лекаря» и «приказ» были одним и тем же.

Кружка снова поднялась ко рту. Глоток. Пауза.

— Мальца Варгана ты на ноги поставил. Жёнку Брана тоже поставишь?

Вопрос без сочувствия. Голая калькуляция: лекарь работает или нет? Стоит вкладываться или списать?

— Шанс есть, — ответил я. — Для антидота нужен ингредиент, за ним ушёл Варган. И нужны записи Наро — в них может быть замена, если Варган не успеет.

Аскер допил кружку и поставил на скамью. Помолчал, поскрёб ногтем трещину в дереве.

— Ирека, — голос изменился — не командный, не жёсткий. Тише, осторожнее, как будто слово могло расколоться, если сказать его слишком громко. — Посмотришь? Ежели время будет. Суставы у парня ноют уже с седмицу. Я думал, что он растёт, бывает. А потом с Тареком вон что вышло, и…

Он не договорил — не нужно было.

— Посмотрю.

Аскер встал со скамьи. Одно движение, тяжёлое и уверенное. Ушёл в дом. Я слышал его шаги по скрипучим доскам, потом глухой удар, что-то поставили на пол, двинули. Через минуту он вернулся с ящиком.

Деревянный, с потемневшей крышкой, обвязанный верёвкой из древесных волокон. Тяжёлый — когда Аскер опустил его на скамью рядом со мной, доски просели.

— Наро отдал мне перед смертью, — Аскер стоял, сложив руки на груди. — Сказал: если придёт кто-то, кто поймёт, отдай. Если не придёт, сожги.

Я посмотрел на ящик, потом на Аскера.

— Элис не отдал?

— Элис, — он произнёс имя так, как произносят название болезни, — Наро знал ей цену. И я знаю.

Он развернулся и пошёл к двери.

— Ирека пришлю к вечеру, — бросил через плечо. — Ты пока с записями-то покумекай.

Дверь закрылась за ним.

Я развязал верёвку и поднял крышку.

Тридцать четыре пластины — плотно уложенные, разного размера и сохранности. Верхние выглядели свежими, кора светлая, бороздки чёткие. Нижние потемнели от времени, края обтёрты, некоторые с трещинами.

Я подхватил ящик обеими руками, прижал к животу и пошёл вверх по тропинке. Ящик был тяжёлым, и на полпути колени дали о себе знать, но не останавливался.

В доме вывалил содержимое на стол. Пластины рассыпались веером, перекрывая друг друга, как карты в проигранном пасьянсе. Я сел, разложил их в ряд и начал работать.

Система как конвейер. Взял пластину, поднёс к глазам. «Лингвистический анализ. Сканирование». Отложил. Следующая.

Первые шесть — хозяйственные записи: перечни трав с количествами, пометки: собрано, высушено, отдано. Числа, привязанные к циклам свечения. Рутина алхимика. Для чтения они ничто, а для Системы — золотая жила: повторяющиеся паттерны, цифры в контексте, устойчивые обороты. Каждая пластина скармливала Кодексу десятки языковых связок, которых раньше в базе не существовало.

[ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ: Обновлено]

[Статус базы данных: 31% дешифрован (+5%)]

[Новые паттерны: «связка», «высушить», «луна/цикл», «отдано/продано»]

Следующие четыре — торговые. Что Наро продавал каравану, по какой цене, что получал. Почерк аккуратнее — старик старался, когда писал для чужих глаз. Здесь появились слова, которых я ещё не видел: «караван», «соль», «обмен», «нехватка».

[Статус базы данных: 34% дешифрован (+3%)]

Я потёр глаза и взялся за следующую стопку.

Личные заметки. Наро писал для себя коротко, рвано, без структуры. Почерк мелкий, буквы сливались, некоторые сокращены до закорючек. Система скрежетала, как ржавый механизм: слишком много уникальных слов, слишком мало повторений для привязки. Прогресс по полпроцента на пластину.

Но среди неразборчивого текста я начал узнавать огрызки:

«…зверьё ██████ южная тропа ██████ тише, чем ██████…»

Я перевернул пластину. На обороте ещё три строки, мельче.

«…██████ Прыгуны ушли. Давно не видел ни одного у ручья. ██████ нехорошо…»

Следующая пластина. Другой день, другой почерк — торопливее, буквы крупнее, будто Наро нервничал.

«…██████ Кирена говорит, изгородь на юге ██████ следы ██████ крупные…»

Я отложил эти пластины в отдельную стопку.

Наро замечал. Старый алхимик, ходивший за мхом по той же южной тропе, что и Алли, фиксировал исчезновение мелкой фауны задолго до того, как тварь укусила женщину. Он не нашёл ответа, ибо эпидемия Кровяного Мора забрала его раньше. Записи обрывались на полуслове, и от этого обрыва тянуло чем-то холодным, знакомым — так обрываются истории болезни, когда пациент умирает посреди лечения.

Я отодвинул «южные» пластины и взялся за оставшиеся.

Семнадцатая — рисунок корня с подписью, хозяйственная, ничего нового. Восемнадцатая — перечень настоев для каравана, с ценами в Каплях. Девятнадцатая, двадцатая — снова личные заметки, обрывочные, Система еле ползла.

Двадцать первая.

Я поднёс пластину ближе. Почерк другой — не торопливые закорючки личных заметок и не аккуратные строки торговых перечней. Буквы ровнее, фразы длиннее, строение предложений сложнее. Наро писал кому-то. Письмо.

«Сканирование».

Система впилась в текст, как голодный зверь. Формальный стиль давал то, чего не могли дать обрывистые заметки: полные грамматические конструкции, устойчивые обороты, глагольные формы в разных временах. Повторяющиеся вежливые клише легли в базу, как ключ в замочную скважину.