Она сделала шаг в нашу сторону.

— Нет, спасибо, мы здоровы! — громко сказал я, отступая на шаг и кладя руку на посох. — Нам пора. Дела, знаете ли. Спасение мира не ждет.

Она остановилась. Слегка наклонила голову набок, как птица.

— Боль, это ошибка, — произнесла она. — Я исправляю ошибки. Приходи, когда сломаешься окончательно. Я сделаю тебя совершенным.

С этими словами она отвернулась и продолжила свой обход, оставляя за собой шлейф из исцеленных, но напуганных эльфов.

— Идем, — я схватил Снайдера за плечо, выводя его из ступора. — Шнырь прав. Здесь ловить нечего. Эта «святая» пугает меня больше, чем демоны.

Мы быстро покинули площадь, стараясь не оглядываться. Спину жгло ощущение чужого, холодного взгляда, который видел нас насквозь.

Я думал, мы ушли.

Думал, что мы затерялись в толпе и покинули эту проклятую площадь. Но когда мы свернули в переулок, ведущий к выходу из города, путь нам преградила белая фигура.

Лилиан

Она снова стояла посреди улицы, неподвижная, как статуя. Вокруг нее образовалась пустота — прохожие инстинктивно обходили ее стороной, прижимаясь к стенам.

— Ты спешишь, Искатель, — сказала она. Ее губы не шевелились, голос звучал прямо в моем сознании, чистый, лишенный эмоций, с легким металлическим эхом. — Ты бежишь от ответов, которые сам же ищешь.

Я остановился. Бежать было глупо.

— Мы ищем лекарство, — ответил я, стараясь говорить спокойно. — Лес болен. Город умирает. Мы хотим это остановить.

Лилиан сделала шаг вперед. Ее движения были плавными, но в них чувствовалась неестественная геометрия, словно ее суставы гнулись не так, как у людей.

— Лекарство… — она склонила голову набок. — Глупое слово. Ты ищешь лекарство, но лечить нечего. Это не болезнь.

— А что же это? — спросил Михаил, который, в отличие от Шныря, смотрел на нее с интересом исследователя, хотя и держал руку на рукояти кинжала. — Деревья гниют, животные мутируют. Выглядит как болезнь.

— Форма меняется, — ответила Лилиан. — Суть остается. Гниль, это жизнь, забывшая форму. Это буйство материи, освобожденной от диктата духа.

Она протянула руку и коснулась стены ближайшего дома. Древесина под ее пальцами мгновенно расцвела плесенью — яркой, фосфоресцирующей, красивой в своей безобразности.

— Смотрите, — сказала она. — Это растет. Это живет. Оно не чувствует боли. Оно просто есть.

— Это паразит, — возразила Елена. — Оно убивает носителя.

— Оно становится носителем, — поправила Апостол. — Вы, смертные, цепляетесь за свои тела, как за единственную истину. Вы боитесь потерять форму. Но что, если формы больше не нужны?

Она подошла ко мне вплотную. Я увидел свои отражения в ее пустых глазах.

— Душа может жить без тела, это Свет, — произнесла она, и каждое слово падало в тишину, как камень в колодец. — Но тело без души, это Гниль.

Она кивнула в сторону леса, где клубился туман.

— Тот, кто делает это, он не хочет умирать. Он пытается сохранить разум, отказавшись от плоти. Но он ошибся. Он строит вечный дом из мусора, — Лилиан улыбнулась, и эта улыбка была страшнее ее спокойствия. — Он пытается влить океан в чашку. Сознание требует структуры. Тела. Или кода. А он разрушает код, чтобы освободить место. Он создает хаос, надеясь, что хаос родит новый порядок. Но рождаются только чудовища.

Она отступила.

— Он ищет идеальный сосуд, — сказала она на прощание. — Он перебирает варианты. Деревья, звери, эльфы. Но они ломаются. Они не выдерживают веса его «вечности». Ему нужен кто-то… более прочный. Кто-то, кто уже шагнул за грань.

Ее взгляд скользнул по Михаилу, затем по мне.

— Берегись, Искатель. Ты, идеальная чашка для этого океана.

Она развернулась и пошла прочь, растворяясь в тенях переулка. Плесень на стене, которую она коснулась, мгновенно высохла и осыпалась пылью.

— Что она имела в виду? — спросил Снайдер, глядя ей вслед. — Про сосуд?

— Она имела в виду, что мы влипли, — мрачно ответил я. — Скорее всего, по-крупному.

Я посмотрел на своих друзей. Михаил был бледен. Он, как никто другой, понимал, что такое быть «сознанием без тела». Он жил в этом состоянии. И мысль о том, что кто-то пытается превратить весь мир в подобие его существования, пугала его до дрожи.

Она уже уходила, но что-то зацепило мой взгляд.

Мелкая, незначительная деталь, которая выбивалась из ее стерильно-белого образа.

На поясе Лилиан, привязанная грубой бечевкой, висела маленькая игрушка.

[Тряпичная кукла].

Та самая. Грязная, с оторванной пуговицей вместо глаза, сшитая из лоскутков. Точно такая же, какую я нашел в инвентаре после того, как спас Мию в Туториале. Артефакт, который открывал двери к Борджиа и заставлял дрожать сильных мира сего.

— Стой! — крикнул я, делая шаг вперед.

Лилиан остановилась. Она не обернулась, но я почувствовал, как ее внимание сфокусировалось на мне. Воздух вокруг стал плотным, электрическим.

— Эта кукла, — сказал я, указывая на ее пояс. — Откуда она у тебя?

Она медленно повернулась. На ее лице появилась улыбка не холодная, не механическая, а… детская. И от этого еще более жуткая.

— Нравится? — она коснулась игрушки пальцем, и кукла качнулась. — Подарок. От одного дяди. Дяди, который любит спасать.

Ее голос изменился. Исчезло металлическое эхо, исчезла взрослая интонация. Теперь это был голос маленькой девочки. Голос Мии.

— Ты ведь тоже любишь спасать, Маркус? — спросила она, глядя на меня снизу вверх, хотя ее аватар был одного роста со мной. — Даже тех, кто уже умер? Даже тех, кого нельзя спасти?

Меня пробил холодный пот.

— Ты знаешь, — прошептал я.

— Я помню, — ответила она, и ее голос снова стал голосом Апостола, но теперь в нем звучали нотки… гордости? — Я помню асфальт. Помню визг тормозов. Помню тепло твоей руки, когда ты толкнул меня. Ты умер, чтобы я жила. Глупый, глупый Искатель.

Она рассмеялась. Смех был переливчатым, многослойным. В нем смешивались детский восторг и мудрость древнего божества.

— Ты думал, что это просто тест? — спросила она. — Нет. Это колыбель. А я… я то, что из нее выросло.

Она сделала жест рукой, и мир вокруг нас на мгновение «моргнул». Текстуры зданий поплыли, небо сменило цвет на фиолетовый, а потом все вернулось на место. Шаттеринг. Эффект сбоя реальности, который я видел только в зонах аномалий.

— Кто ты? — спросил Михаил, делая шаг назад. — Ты не NPC. Ты…

— Я Эхо, — ответила Лилиан. — Я память о том выборе, который ты сделал, Маркус. Я часть Странника, которая научилась чувствовать боль. И благодарность.

Она подошла ко мне вплотную. Я видел, как в глубине ее глаз плывут потоки кода. Зеленые, золотые, бесконечные.

— Тот, другой. — Прошептала она. — Он ломает стены, чтобы войти. Но он не понимает главного. Чтобы стать частью этого мира, нужно не ломать его. Нужно позволить ему сломать тебя. Ты позволил. И поэтому ты здесь. А он… он останется снаружи. В холоде и пустоте.

Она отступила.

— Ищи его в Долине Туманов, Маркус. Там, где земля кричит громче всего. Но помни, кукла это не просто память. Это ключ. Не потеряй свою.

Она развернулась и пошла прочь. На этот раз окончательно. Ее фигура начала таять, растворяясь в воздухе, пока не осталась лишь легкая дымка и запах озона.

Мы стояли молча. Шнырь выглядел так, словно увидел призрака собственной бабушки. Елена смотрела на то место, где исчезла Лилиан, с выражением глубокой задумчивости.

— Она знает, — тихо сказала Елена. — Она знает про Туториал. Про Мию. Про твой выбор. Андрей, это… это невозможно. Данные из изолированных сессий не должны пересекаться с основным миром. Это база архитектуры.

— Странник не соблюдает архитектуру, — ответил я, чувствуя, как в груди разгорается странное чувство. Не страх. Азарт. — Он строит свою. Она аватар. Или проводник. Она мост между тем, что мы делали там, и тем, что происходит здесь.