Это nil mirari[215] было одной из отличительных черт его поведения. Однако, надо сознаться, в глубине души он был поражен. Тому, кто мог бы сорвать личину, под которой он скрывал свою душу даже перед Богом, представилась бы такая картина: именно в это время Баркильфедро начинал приходить к убеждению, что он, ничтожный враг и доверенное лицо блистательной герцогини Джозианы, не в силах причинить ей ни малейшего вреда. Это вызвало в нем безумный взрыв затаенной ненависти. Он дошел до полного отчаяния. Чем больше терял он надежду, тем сильнее становилась его ярость. «Грызть удила» – как верно передают эти слова состояние духа злого человека, которого гложет сознание собственного бессилия! Баркильфедро был, пожалуй, готов отказаться если не от желания причинить зло Джозиане, то от своих мстительных планов; если не от бешеной злобы, то от намерения ужалить ее. Но какой это позор для него – выпустить из рук добычу! Затаить в себе враждебное чувство, как прячут в ножны кинжал, годный лишь для музея! Какое горчайшее унижение!
И вдруг в это самое время (хаос, господствующий во вселенной, любит такие совпадения!) фляга Хардкванона, перепрыгивая с волны на волну, попадает в руки Баркильфедро. В неведомом всегда сокрыты силы, готовые выполнять веления зла. В присутствии двух равнодушных свидетелей, двух чиновников адмиралтейства Баркильфедро открывает флягу, находит в ней пергамент, разворачивает его, читает… Представьте себе его сатанинскую радость!
Странно, что море, ветер, водные пространства, приливы и отливы, бури, штили могут прилагать столько усилий с единственной целью доставить радость злому человеку. Однако именно такой заговор осуществлялся целых пятнадцать лет. Непостижимая тайна! В течение пятнадцати лет океан беспрерывно работал над этим. Волны передавали одна другой всплывшую на поверхность флягу, подводные камни сделали все, чтобы она не разбилась о них и на стекле не появилось ни одной трещины, пробка осталась цела, морские водоросли не разъели ивовой плетенки, раковины не стерли слова «Хардкванон», вода не проникла внутрь сосуда, плесень не покрыла пергамента, сырость не уничтожила написанного – сколько забот приняла на себя морская пучина! И вот в конечном итоге то, что Гернардус бросил во тьму, тьма отдала Баркильфедро; послание, предназначенное Богу, попало в руки к дьяволу. Беспредельность злоупотребила доверием человека; по мрачной иронии судьбы торжество справедливости – превращение покинутого ребенка, Гуинплена, в лорда Кленчарли – осложнилось победой адской злобы; судьба совершила благое дело, прибегнув к дурному средству, и заставила правосудие служить несправедливости. Отнять жертву у Иакова II – значило отдать ее в руки Баркильфедро. Возвысить Гуинплена значило унизить Джозиану. Баркильфедро достиг успеха – и для этого в продолжение стольких лет волны, бурные валы и шквалы бросали, терзали – и уберегли стеклянную флягу, в которой тесно переплелись жребии стольких людей! Для этого вступили между собою в сердечное согласие ветры, приливы и бури! Необъятный, вечно волнующийся океан сотворил чудо в угоду мерзавцу! Бесконечность оказалась помощницей жадного червя! Какие мрачные прихоти бывают порою у судьбы!
Баркильфедро почувствовал прилив титанической гордости. Он говорил себе, что все было сделано ради него одного. Ему казалось, будто он – центр и цель происшедшего.
Он ошибался. Отдадим справедливость судьбе. Не в этом заключался истинный смысл замечательного случая, которым воспользовался злопыхатель Баркильфедро. Дело обстояло иначе. Океан, заменив сироте отца и мать, наслал бурю на его палачей, разбил урку, оттолкнувшую от себя ребенка, поглотил тех, кто находился в ней, не внял их мольбам о пощаде и согласился принять от них только раскаяние; буря получила залог из рук смерти; прочное судно, хранящее преступление, заменила собою хрупкая фляга, внутри которой был документ, долженствовавший восстановить поруганную справедливость; море, подобно пантере, ставшей кормилицей, взяло на себя новую роль: оно принялось укачивать не самого ребенка, а его жребий, пока ребенок рос, не подозревая о том, что совершает для него морская пучина; волны, в которые была брошена бутылка, неусыпно бодрствовали над этим осколком прошлого, заключавшим в себе грядущее; ураган осторожно проносился над хрупким сосудом, течения направляли его извилистыми путями над бездонной глубиной, водоросли, буруны, утесы, кипящие пеной волны взяли под свое покровительство невинное существо; океанский вал оказался непоколебим, как совесть; хаос восстанавливал порядок; мрак стремился к торжеству света; тьма содействовала восходу солнца истины; изгнанник, лежавший в могиле, получил утешение, наследник – законное наследство: преступное решение короля отменялось, предначертанное свыше воплощалось в жизнь, беспомощный, брошенный ребенок обретал опекуна в лице самой бесконечности. Вот что мог бы увидеть Баркильфедро в событии, приводившем его в такой восторг. Но он ничего не увидел. Ему и в голову не приходило, что все это совершилось ради Гуинплена; он решил, что все было сделано для него, Баркильфедро, и что он вполне заслужил это. Таковы сатанинские натуры.
Тот, кто удивился бы, что такой хрупкий предмет, как стеклянная фляга, мог уцелеть, проплавав пятнадцать лет, обнаружил бы недостаточное знакомство с океаном, который очень кроток по природе. 4 октября 1867 года в Морбигане, между островом Груа, оконечностью Гаврского полуострова, и утесом Странников, рыбаки из Порт-Луи нашли римскую амфору IV века, которую море разрисовало своими арабесками. Эта амфора проплавала полторы тысячи лет.
Как ни старался Баркильфедро напустить на себя равнодушный вид, его изумление могло сравниться только с его радостью.
Все само давалось ему в руки, все было словно нарочно подготовлено. Все нити события, которое должно было насытить его ненависть, оказались в его руках. Оставалось только сблизить их, соединить между собой. Такая пригонка – приятное занятие. Тонкая работа.
Гуинплен! Это имя было ему известно. Masca ridens. Как и все, он ходил смотреть на «Человека, который смеется». Он прочитал вывеску у Тедкастерской гостиницы, как читают всякую театральную афишу, привлекающую к себе внимание толпы; он заметил ее и теперь сразу припомнил ее до мельчайших подробностей, которые, впрочем, позднее проверил; эта афиша возникла перед его умственным взором с быстротою электрической искры, заняла место в его сознании рядом с пергаментом, обнаруженным в бутылке, как ответ на вопрос, как ключ к загадке, и слова вывески «Здесь можно видеть Гуинплена, покинутого в десятилетнем возрасте в ночь на 29 января 1690 года на берегу моря в Портленде» – внезапно озарились для него апокалипсическим светом. Перед ним на ярмарочной вывеске вспыхнула огромными буквами надпись: «Мене, текел, фарес». Все сложное сооружение, каким была, по существу, жизнь Джозианы, мгновенно рухнуло. Обвал произошел с молниеносной быстротой. Дэвид Дерри-Мойр терял все. Пэрство, богатство, могущество, высокое положение – все переходило от лорда Дэвида к Гуинплену. Замки, охоты, леса, особняки, дворцы, поместья – все, в том числе и Джозиана, доставалось теперь Гуинплену. А Джозиана! Какой финал! Кто предназначен ей в супруги? Прославленная, высокомерная герцогиня выйдет замуж за площадного шута. Привередливая красавица – за урода. Кто мог этого ожидать? По правде говоря, Баркильфедро был в восторге. Неожиданные прихоти судьбы, неистощимой на дьявольские выдумки, иногда превосходят самые злобные замыслы людей. Действительность творит порой чудеса. Теперь Баркильфедро казались глупыми и жалкими его недавние мечты. Ему предстояло нечто лучшее.
Если бы грядущая перемена послужила ему во вред, он все равно продолжал бы к ней стремиться. Иные злые насекомые жалят не только без всякой пользы для себя, но даже ценою собственной жизни. Баркильфедро принадлежал к их числу.
Но в этот раз он действовал не бескорыстно. Лорд Дэвид Дерри-Мойр не был ему обязан ничем, тогда как лорд Фермен Кленчарли должен был стать его неоплатным должником. Из покровительствуемого Баркильфедро становился покровителем. И чьим покровителем? Пэра Англии. У него будет свой собственный лорд – лорд, созданный им! Баркильфедро твердо рассчитывал, что сразу же приберет его к рукам. И этот лорд будет морганатическим зятем королевы! Своим уродством он столько же будет приятен королеве, сколько противен Джозиане. Благодаря этому он, Баркильфедро, облачившись в скромную, солидную одежду, может стать значительным лицом. Он всегда чувствовал склонность к духовной карьере. Ему так хотелось сделаться епископом…
