– Да, ты любишь меня, – промолвил Гуинплен. – У меня тоже нет на земле никого, кроме тебя. Ты для меня все. Потребуй от меня чего угодно, Дея, и я сделаю. Чего бы ты желала? Что мне сделать для тебя?

Дея ответила:

– Не знаю. Я счастлива.

– О да, – подхватил Гуинплен, – мы счастливы.

Урсус строго проговорил:

– Ах так! Вы счастливы? Это почти преступно. Я уже предупреждал вас. Вы счастливы? Тогда старайтесь, чтобы вас никто не видел. Займите как можно меньше места. Счастье должно забиться в самый дальний угол. Съежьтесь еще больше, станьте еще незаметнее. Чем незначительнее человек, тем больше счастья перепадает ему от Бога. Счастливые люди должны прятаться, как воры. Вы сияете, жалкие светляки, – погодите, вот наступят на вас ногой, тогда узнаете! Что за дурацкие нежности? Я не дуэнья, которой по должности положено смотреть, как целуются влюбленные голубки. Вы мне надоели, в конце концов. Убирайтесь к черту!

Чувствуя, что его суровый тон смягчается, становится почти нежным, он, скрывая волнение, заворчал еще громче.

– Отец! Почему у вас такой сердитый голос? – спросила Дея.

– Потому, – ответил Урсус, – что я не люблю, когда люди слишком счастливы.

Тут Урсуса поддержал Гомо. У ног влюбленной пары послышалось рычание волка.

Урсус наклонился и положил руку на голову Гомо:

– Ну вот, ты тоже не в духе. Ты ворчишь. Вон как ощетинилась шерсть на твоей волчьей башке! Ты не любишь любовного сюсюканья. Это потому, что ты умен. Но все равно молчи. Ты поговорил, ты высказал свое мнение. Теперь – ни гугу.

Волк снова зарычал.

Урсус заглянул под стол.

– Смирно, говорят тебе, Гомо! Не упрямься, философ.

Но волк вскочил на ноги и, глядя на дверь, оскалил клыки.

– Что с тобой? – спросил Урсус и схватил Гомо за загривок.

Дея, не обращая внимания на ворчанье волка, погруженная в свои мысли, наслаждалась звуком голоса Гуинплена и молчала в том свойственном лишь слепым состоянии экстаза, когда они словно прислушиваются к пению, которое звучит у них в душе и которое заменяет им недостающий свет. Слепота – мрак подземелья, откуда слышна глубокая, вечная гармония.

В то время как Урсус, уговаривая Гомо, опустил голову, Гуинплен поднял глаза.

Он поднес ко рту чашку чая, но не стал пить; с медлительностью ослабевшей пружины он поставил ее на стол, его пальцы так и остались разжатыми, он замер и, не дыша, устремил глаза в одну точку.

В дверях, за спиною Деи, стоял человек.

Незнакомец был одет в длинный черный плащ с капюшоном. Его парик был надвинут до самых бровей, в руках он держал железный кованый жезл с короной на обоих концах. Жезл был короткий и массивный.

Вообразите себе Медузу, просунувшую голову между двумя ветвями райского дерева.

Урсус почувствовал, что кто-то вошел; не выпуская Гомо, он поднял голову и узнал страшного гостя. Он задрожал всем телом.

– Это жезлоносец, – шепнул он на ухо Гуинплену. Гуинплен вспомнил.

Он чуть было не вскрикнул от удивления, но удержался. Железный жезл с короной на концах назывался iron-weapon.

На этом знаменитом жезле городские судьи, вступая в должность, приносили присягу, от него же английские полицейские прежнего времени получили свое прозвище.

Позади человека в парике вырисовывалась в полумраке фигура перепуганного хозяина гостиницы.

Человек, не произнося ни слова, как бы олицетворяя собой немую Фемиду древних хартий, протянул правую руку над головой улыбающейся Деи и дотронулся железным жезлом до плеча Гуинплена, указав большим пальцем левой руки на дверь «Зеленого ящика». Этот двойной жест, казавшийся еще повелительнее благодаря молчанию жезлоносца, означал: «Следуйте за мной».

Pro signo exeundi, sursum trahe[166] – говорится в нормандском своде монастырских грамот.

Когда железный жезл прикасался к человеку, тот терял все права, кроме права повиноваться. Никаких возражений против безмолвного приказания не допускалось. Английское законодательство грозило ослушнику самыми беспощадными карами.

Почувствовав на себе суровую длань закона, Гуинплен вздрогнул, потом сразу точно окаменел.

Сильный удар по голове не так оглушил бы его, как простое прикосновение железного жезла к плечу. Он видел, что ему приказано следовать за полицейским. Но почему? Этого он не понимал.

Урсус тоже был как громом поражен, и все же он отдавал себе отчет в происшедшем. Он думал о своих конкурентах, фиглярах и проповедниках, о доносах на «Зеленый ящик», о преступнике-волке, о своих препирательствах с тремя бишопсгейтскими инквизиторами и – последнее было, пожалуй, ужаснее всего – о непристойных и крамольных словах Гуинплена насчет королевской власти. Он был очень испуган.

А Дея улыбалась.

Ни Гуинплен, ни Урсус не проронили ни слова. У обоих возникла одна и та же мысль: не тревожить Дею. Волк, должно быть, решил поступить так же – он перестал ворчать. Правда, Урсус продолжал держать его.

Впрочем, Гомо в некоторых случаях соблюдал осторожность. Кому не случалось замечать, как сдержанно проявляется иногда беспокойство у животных?

Быть может, в той мере, в какой волк способен понимать людей, Гомо чувствовал себя преступником.

Гуинплен встал.

Он знал, что сопротивляться немыслимо, он помнил слова Урсуса, что никаких вопросов задавать нельзя. Он вытянулся перед представителем закона во весь рост.

Пристав снял с плеча Гуинплена железный жезл и повелительным жестом простер его. В те времена этот жест полицейского был понятен всякому, он означал: «Этот человек один пойдет со мною. Все остальные пусть остаются на своих местах. Ни звука».

Вопросов не допускалось. Полиция во все времена с особым рвением пресекала праздные разговоры. Этот вид ареста назывался «секвестром личности».

Пристав одним движением, точно заводная кукла, вращающаяся вокруг собственной оси, повернулся спиной к обитателям «Зеленого ящика» и важным, размеренным шагом направился к выходу. Гуинплен посмотрел на Урсуса.

Урсус ответил ему сложной мимикой: поднял плечи, прижал локти к бокам и, отставив руки, взметнул кверху брови, что должно было означать: «Покоримся неведомой судьбе».

Гуинплен взглянул на Дею. Она о чем-то задумалась. Улыбка застыла на ее лице.

Он приложил пальцы к губам и послал ей невыразимо нежный поцелуй.

Как только пристав повернулся к Урсусу спиной, тот набрался храбрости – и шепнул Гуинплену:

– Если тебе дорога жизнь, не открывай рта, молчи, пока не спросят.

Стараясь не производить ни малейшего шума, как человек, находящийся в комнате больного, Гуинплен снял со стены шляпу и плащ, завернулся в него до самых глаз, а шляпу низко надвинул на лоб; так как накануне он лег не раздеваясь, на нем был рабочий костюм и кожаный нагрудник; он еще раз взглянул на Дею; пристав, дойдя до наружной двери «Зеленого ящика», поднял жезл и стал спускаться по откидной лесенке; Гуинплен пошел за ним, словно тот тащил его на невидимой цепи; Урсус посмотрел вслед уходящему Гуинплену; волк жалобно завыл, но Урсус сразу призвал его к порядку, шепнув: «Он скоро вернется».

На дворе Никлс, видимо желая угодить полицейскому, гневным жестом велел замолчать вопившим от ужаса Винос и Фиби: с отчаянием смотрели они, как человек в черном плаще и с железным жезлом уводит Гуинплена.

Девушки стояли словно каменные – можно было подумать, что они обратились в сталактиты.

Ошеломленный Говикем, вытаращив глаза, глядел в приоткрытое окно.

Пристав, не оборачиваясь, шел на несколько шагов впереди Гуинплена с тем ледяным спокойствием, которое дается человеку сознанием, что он олицетворяет собою закон.

В гробовом молчании они прошли двор, потом залу кабачка и вышли на площадь. Перед дверью гостиницы толпилась кучка прохожих, стоял наряд полиции во главе с судебным приставом. Пораженные зрелищем зеваки, не проронив ни звука, расступились перед жезлом констебля с дисциплинированностью, свойственной англичанам; пристав свернул в сторону узких переулков, которые тянулись вдоль Темзы; Гуинплен, конвоируемый с обеих сторон отрядом полицейских, бледный, не делая никаких движений, кроме тех, которые требует ходьба, закутавшись в плащ, точно в саван, медленно, безмолвно шел все дальше и дальше следом за молчаливым человеком, подобно статуе, которая сопровождала бы призрак.