«Именно так. Они — якорь, цепляющийся за твою истинную суть. Без них ты рискуешь сорваться с крючка реальности и потеряться в межмировом вихре. Навсегда, став вечным скитальцем по обломкам чужих снов».

Я вздохнула, смотря на тропу, уходящую вглубь леса. Казалось, путь домой будет не менее тернист, чем всё, что я пережила здесь. Но теперь у меня была не только грубая сила. У меня была воля. И был он. Стражник Порогов. Мой надменный, загадочный, невыносимый и единственный союзник.

— Пошли, — сказала я, отталкиваясь от дерева и ощущая, как ноги сами несут меня вперёд, навстречу новой неизвестности. — Чем раньше мы начнём, тем быстрее я смогу забыть этот цирк ужасов как страшный сон. Надеюсь, следующий акт будет… спокойнее.

Кот фыркнул, что на его языке, наверное, было саркастическим смехом, и тронулся в путь, его хвост, словно магический указатель, уверенно направлял нас между деревьями. Впереди были новые приключения, новые опасности и, я всё ещё надеялась, долгожданный путь домой.

Мы шли проселочной дорогой, углубившись в лес, который отделял владения моего «отца» от диких, ничейных земель. Воздух был прохладен и свеж, пах влажной землёй, гниющими листьями и смолой сосен. После адского цирка в замковом дворе эта тишина казалась неестественной, почти зловещей. Каждый шорох под ногами, каждый щебет птицы отдавался в ушах оглушительной громкостью. Кот шёл впереди, его рыжий хвост, словно маятник, отмерял шаги, а лапы бесшумно тонули в ковре из хвои. Мы молчали. Мне не хотелось говорить, а он, похоже, понимал это — его спина была выразительно неподвижна.

Внутри всё ещё бушевали противоречивые чувства. Да, я отомстила. Да, я унизила тех, кто охотился на меня, превратила их в клоунов в собственном балагане. Но цена… цена была в том, кем я стала. Та самая тёмная, холодная ярость, которую я так боялась в себе, теперь была не просто инструментом, который можно убрать в ножны. Она прилипла к душе, как смола, стала частью каждого моего вздоха, каждого удара сердца. И она была голодна. Я чувствовала её змеиное удовольствие от каждого их унижения, её волчий оскал в ответ на их страх.

— Не корите себя, — мысленный голос кота, ровный и безоценочный, прервал мои размышления. Он не обернулся. — Выживание не бывает чистым, как снег в горах. Оно всегда пахнет потом, кровью и грязью. Вы сделали то, что должны были сделать, чтобы остаться в живых.

— Я наслаждалась этим, — тихо призналась я, и слова повисли в прохладном воздухе, словно стыдное признание. — Когда они валялись в грязи и кричали от страха… когда я видела, как гаснет спесь в их глазах… мне это нравилось. Это согревало меня изнутри.

«Естественно. Власть — сильнейший наркотик, особенно для тех, кто долго был беспомощен, как птенец с подрезанными крыльями. Главное — не дать ему стать вашим единственным светильником во тьме. Не позволить ему себя поглотить».

Я хотела что-то ответить, найти оправдание, но в этот момент воздух вокруг нас изменился. Он не просто сгустился, как перед бурей. Он… застыл, стал тягучим и плотным, как студень. Пение птиц смолкло, будто кто-то перерезал им горло. Шёпот листьев прекратился. Стало тихо. Слишком тихо, как в гробу. Давление в ушах нарастало.

Кот замер, как изваяние. Его уши, обычно лениво подрагивающие, настороженно вытянулись и повернулись, улавливая незримую угрозу. Вся его поза выражала собранную, смертоносную готовность.

«Засада. Готовьтесь. Это не будет похоже на ту клоунаду».

Из-за стволов вековых дубов, словно из самой тени, выплыла, а не вышла, она. Анфиса. Но это была не та разодетая, надменная королева из тронного зала, чей каждый жест был отточен для восхищения и устрашения. Её роскошное платье, расшитое серебряными нитями, было порвано в клочья и запачкана в дорожной грязи, волосы, уложенные в сложную причёску, растрёпаны и висели грязными прядями. Но в глазах горел холодный, безупречный, отполированный до бриллиантовой твёрдости огонь ненависти. В руках она сжимала тот самый серебряный кинжал, и его лезвие пожирало солнечный свет, отливаясь маслянистой чернотой. Видимо, нашлись всё же слуги, достаточно верные, чтобы освободить её из башни, или она сама нашла в себе силы сломать засовы.

— Думала, сбежишь, гадина? — её голос был хриплым, пропахшим дымом и яростью, но полным невероятной, нечеловеческой силы. — После того, что ты натворила? После того, как опозорила меня перед всем двором, перед всей челядью?

Я автоматически приняла боевую стойку, чувствуя, как тёмная энергия тут же откликается на угрозу, горячим ключом разливаясь по венам, наполняя мышцы стальной силой, а разум — кристальной, безжалостной ясностью.

— Ты сама себя опозорила, Анфиса. Ты проиграла. Осталось только принять это с достоинством, — бросила я, хотя знала, что это бессмысленно. Достоинство было для неё лишь ещё одним украшением, которое уже сброшено.

— Ничего не закончено! — выкрикнула она, и её голос сорвался на визг, от которого по коже побежали мурашки. — Никогда не закончится, пока я дышу!

Она взмахнула кинжалом, и пространство между нами не взорвалось, а разорвалось. Из небытия вырвалась чёрная, вязкая, шипящая паутина, сплетённая из тысяч извивающихся, голодных теней. Это была не просто магия тьмы. Это была магия чистого отрицания, подавления, удушения. Она пожирала свет, звук, сам воздух, устремляясь ко мне бесформенной, но неумолимой массой, чтобы поглотить, растворить, стереть с лица земли.

Инстинкт, выкованный в горниле сегодняшнего дня, кричал: ответить тем же! Выпустить встречную бурю, разорвать её силой! Но я помнила слова кота. И, что важнее, я вспомнила уроки магистра Морганы, вбитые в меня за долгие часы тренировок: «Прямое противостояние — удел дураков и титанов. Ты — ни то, ни другое. Будь водой, а не камнем».

Я не стала противостоять паутине в лоб. Вместо этого я сделала короткий, резкий шаг в сторону, и в тот же миг воздух под моими ногами сжался, уплотнился и с силой вытолкнул меня вверх, на нижние, толстые ветки старого дуба. Теневые щупальца с шипением пронеслись подо мной, впились в землю там, где я только что стояла, и трава на том месте мгновенно почернела, истлела и обратилась в пепел, испуская едкий запах серы и тления.

— Не прячься на деревьях, как трусливая белка! — взревела Анфиса, её лицо исказила гримаса бешенства. Она послала новый выброс, на этот раз в виде сгустков сконцентрированной чёрной энергии, летящих по дуге, чтобы отсечь мне пути к отступлению.

Я не пряталась. Я работала. Мои руки двигались сами, выписывая в воздухе сложные, элегантные узоры, будто я занималась каллиграфией невидимыми чернилами. Я не приказывала стихиям. Я направляла их, просила, используя свою волю как дирижёрскую палочку. Я попросила ветер создать передо мной не единый барьер, а серию маленьких, но невероятно быстрых и плотных вихрей, миниатюрные атмосферные водовороты. Сгустки тёмной энергии, влетая в них, отклонялись от траектории, их смертоносная концентрация нарушалась, и они, словно ослепшие пчёлы, врезались в стволы деревьев, оставляя на коре глубокие, дымящиеся язвы, из которых сочилась чёрная смола.

— Насекомое! Ничтожное, докучливое насекомое! — Анфиса была в ярости. Её контроль дрогнул, и в её магии появилась неуловимая суетливость. Она вскинула кинжал над головой, и из его острия вырвался не луч, а тончайшая, отточенная как бритва, игла концентрированной ненависти. Она была не просто смертельной. Она была идеальной в своём разрушительном намерении.

Время замедлилось, растянулось, как горячий ирис. Я видела, как эта чёрная игла, пульсируя зловещим светом, легко, будто по маслу, пробивает мои импровизированные воздушные щиты, один за другим. Она была слишком сконцентрирована, слишком мощна, чтобы её можно было рассеять. Уклониться от неё в ограниченном пространстве ветвей было невозможно.

И тогда я использовала не ярость. Я использовала знание, холодное и точное, как скальпель. В памяти всплыла пыльная лекция по магической теории, которую я когда-то считала скучнейшей вещью на свете: любая энергия, даже самая тёмная, даже порождённая чистейшим злом, подчиняется фундаментальным законам физики магического поля. Её можно не только отразить. Её можно преломить. Направить. Как свет через призму.