— А вы кто такой, чтобы меня судить? — огрызнулась я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Это он. Тот, кто душил меня. Я была уверена.

Он усмехнулся. Это был недобрый звук.

— Я? Просто гость. Заинтересованный гость. — Он сделал шаг вперёд. — Князь Марей в своих покоях. Но он не слишком жаждет встречи. Особенно после того, как вы «разобрались» с его любимой дочерью.

— Я ни с кем не разбиралась! — вспылила я. — Меня подставили!

— Всегда все так говорят, — он пожал плечами. — Но что-то мне подсказывает, что твой визит… будет весьма занимательным. — Он повернулся к страже. — Пропустите её.

— Но, господин… приказ князя…

— Я беру ответственность на себя, — отрезал он, не повышая голоса, но в его тоне была сталь.

Стража нерешительно расступилась. Я прошла между ними, чувствуя на себе его взгляд. Кот последовал за мной, гордо подняв хвост. Рыжий незнакомец шёл рядом, не отставая.

— Надеюсь, ты понимаешь, на что идёшь, девочка, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только я.

— Я не девочка, — ответила я, глядя прямо перед собой. — И я устала от того, что все решают за меня, кем я должна быть. Пора расставить все точки над неразрешёнными вопросами и перевернуть страницу!

Мы вошли в замок. Впереди был тронный зал. И отец. И, возможно, мачеха. И развязка всей этой безумной истории. Или её начало. Я чувствовала, как воздух вокруг меня сгущается, готовый по первому моему слову превратиться в бурю. На этот раз я была готова ко всему.

Тронный зал был таким, каким я его помнила по чужим, но теперь уже почти родным воспоминаниям Златославы: высокий, холодный, с каменными стенами, сложенными из грубого, потемневшего от времени песчаника, и с узкими, словно бойницы, витражными окнами, сквозь которые струился тусклый, пыльный свет, окрашивая всё в багровые и синие тона. Стены были увешаны поблекшими, истончившимися до состояния паутины гобеленами, изображавшими сцены давно забытых охот и сражений. Длинная, когда-то алая, а теперь выцветшая и истёртая ковровая дорожка вела к возвышению, где, подобный гробнице, стоял массивный, резной дубовый трон, чёрный от возраста и лака. Воздух был неподвижным и спёртым, пахнущим старой пылью, застывшим воском тысяч свечей и чем-то ещё — затхлостью неиспользуемой власти и скрытых страхов.

На троне, в неестественно прямой позе, сидел он. Князь Марей. Отец Златославы. Мужчина лет пятидесяти, с густыми, когда-то тёмными, а теперь поседевшими волосами, собранными в строгий узел на затылке. Его телосложение, прежде могучее, богатырское, теперь казалось обвисшим, как будто из-под дорогих одежд торчал не воин, а набитое соломой чучело. Его лицо, прежде выражавшее суровую, но справедливую волю, теперь было пустой, восковой маской. Глаза, тусклые и влажные, смотрели на меня, но не видели. В них не было ни гнева, ни удивления, ни боли от потери дочери. Абсолютно ничего, кроме отражения тусклого света из окон.

Рядом с троном, в изящном, но жёстком кресле с высокой спинкой, восседала мачеха. Анфиса Маревна. Высокая, худая, с фигурой, напоминающей лезвие ножа, и лицом, которое когда-то, наверное, считалось красивым, а теперь напоминало выточенную изо льда маску. Ни единой морщинки, ни намёка на эмоцию. Только холодные, пронзительные, как шилья, голубые глаза, которые сверлили меня, и на её тонких, бескровных губах играла едва заметная, но оттого не менее торжествующая улыбка кошки, загнавшей мышь в угол.

По сторонам зала, словно стая пугливых птиц, стояли придворные в своих лучших нарядах. Их приторный, испуганный шепот, заполнявший зал до моего появления, разом замолк, когда я переступила порог. Сотни глаз — полных ужаса, отвращения, болезненного любопытства — впились в меня. Рыжий незнакомец, мой немой охранник и проводник, остановился у самого входа, прислонившись к каменному косяку с видом человека, приготовившегося смотреть интересный, но в целом предсказуемый спектакль. Кот, мой вечный спутник, уселся у его ног, вылизывая лапу, словно они были старыми, давними приятелями, встретившимися на представлении.

Я заставила себя сделать шаг вперёд, затем другой. Мои босые ноги тонули в ворсе старого ковра. Я шла по этой длинной дорожке, чувствуя, как сотни осуждающих и испуганных глаз впиваются в мою спину, словно раскалённые иглы. Я остановилась в десяти шагах от трона, прямо в центре зала, ощущая себя актрисой, вышедшей на сцену перед враждебным залом.

— Отец, — сказала я, и мой голос, тихий, но чёткий, прозвучал оглушительно громко в гробовой, давящей тишине.

Князь Марей медленно, с задержкой, будто плохо смазанная машина, моргнул. Его губы, сухие и потрескавшиеся, шевельнулись, издавая тихий, шуршащий звук.

— Златослава… — его голос был глухим, безжизненным, лишённым каких-либо интонаций, словно его произносил не человек, а механическая кукла. — Ты… осмелилась вернуться. Сюда.

— Меня изгнали по ложному обвинению, — ответила я, стараясь говорить спокойно и уверенно, хотя внутри всё закипало от смеси ярости, жалости и страха. — Я пришла потребовать справедливости. И очищения своего имени.

— Справедливости? — мачеха, Анфиса, издала короткий, высокий, похожий на змеиный шип, смешок. Он прозвучал ледяной насмешкой. — Для той, кто убила свою же кровь, свою сестру? Твою «справедливость» ты уже свершила, испив кровь бедной Аграфены! Её тело ещё не остыло в склепе!

— Я не убивала Аграфену! — вспылила я, не в силах более сдерживать бушевавшие во мне эмоции. — Это ты всё подстроила! И тогда, с этой дурацкой куклой, и теперь! Ты хочешь избавиться от меня, чтобы никто не стоял на твоём пути к полной власти!

— Доказательства, дитя моё? — Анфиса изящно подняла тонкую, выщипанную бровь. Её голос был сладким, как мёд, и ядовитым, как цикута. — Их нет. Есть только холодный труп твоей сестры. И есть ты… ведьма, сбежавшая из-под стражи, явившаяся в самое логово своей семьи, чтобы, небось, довершить начатое.

Я перевела взгляд на отца, вглядываясь в его пустые глаза, пытаясь найти в их глубине хоть искру того человека, которого знала и любила Златослава.

— Отец, ты же должен помнить! — в моём голосе зазвучали отчаянные нотки. — Ты же сам всегда говорил, что у меня нет дара к магии! Откуда бы у меня взялись силы совершить такое? Как я могла?

Князь Марей медленно покачал головой, его взгляд скользнул куда-то в пространство перед собой, за мою спину.

— Магия… тёмная… нашла в тебе путь… — пробормотал он теми же деревянными, лишёнными смысла словами. — Ты… не моя дочь… Ты… чужая…

Это было похоже на удар отточенного кинжала прямо в сердце. Даже для меня, чужой души в этом теле, эти слова отозвались физической болью. Я увидела в памяти Златославы живые, яркие образы: отец, качающий её, маленькую, на своих сильных коленях; отец, дарящий ей первую, крошечную лошадку; отец, с гордостью и нежностью смотрящий на неё на её первом балу… и вот это. Эта пустота. Это полное, абсолютное отрицание.

— Ты не мой отец, — выдохнула я, и в голосе моём звенели слёзы и ярость. — Ты… ты кукла. Немая, безвольная кукла в её руках!

По залу пронёсся испуганный, возмущённый шёпот. Мачеха нахмурилась, и на её идеальном лице на мгновение мелькнула неподдельная злоба.

— Хватит этих бредней! Стража! Возьмите её! Немедленно!

Несколько стражников в сияющих, но неуклюжих доспехах сделали нерешительный шаг вперёд. Я инстинктивно подняла руку, и воздух в зале дрогнул, сгустился, наполнился напряжённой готовностью. Он ждал моего приказа, моего желания, чтобы броситься на них, отшвырнуть, раздавить. Стражники почувствовали это и замедлили шаг, с опаской глядя на меня.

И в этот самый момент, когда всё моё существо сконцентрировалось на управлении воздухом, на этой новой, чистой силе, я увидела это. То, что было скрыто от обычного взгляда.

Тонкие, почти невидимые, словно паутинка, утренней росой, нити. Они тянулись от затылка князя Марея, впиваясь в его кожу, и исчезали в складках тёмного, богатого платья мачехи. Они пульсировали слабым, зловещим, зеленовато-багровым светом, похожим на свечение гнилого жемчуга или яда. Это была магия. Но не стихийная, не природная. Это была магия контроля, подчинения, насилия над чужой волей. Колдовство, превращающее человека в марионетку.