Всё встало на свои места с ужасающей, кристальной ясностью. Его пустой, мёртвый взгляд. Его безжизненный, запрограммированный голос. Его полное, безропотное послушание жене. Он не предал Златославу. Он был пленником. Анфиса дергала за ниточки, и он покорно выполнял её волю.

И тогда ярость. Та самая, тёмная, первобытная, питающаяся болью, отчаянием и несправедливостью, которую я так старалась обуздать, вскипела во мне с такой сокрушительной силой, что я почувствовала, как земля уходит из-под ног, а в глазах темнеет. Это была не просто злость. Это была пограничная, всепоглощающая ненависть. Ненависть к этой женщине, которая отняла у Златославы отца, уничтожила её жизнь, опорочила её имя, а теперь пыталась уничтожить и её саму. Ненависть ко всему этому гнилому, несправедливому миру, который позволял твориться такому ужасу.

И тёмная магия, та самая, что таилась во мне, питаемая смертью Всеслава и моим собственным отчаянием, отозвалась на этот чудовищный выплеск. Она не просто проснулась. Она взорвалась, вырвалась на свободу, как сдерживаемый слишком долго демон.

Я не думала. Я не пыталась контролировать. Я просто выпустила её. Отдала ей себя.

— А-А-А-А-А-А-РРГХ! — закричала я, и это был не человеческий крик, а рёв самой бури, рёв раненого зверя, рёв вселенской ярости, вырывающейся на волю.

Воздух в зале не закружился. Он взорвался. Мгновенно. Из спокойной, тяжёлой атмосферы он превратился в бушующий, слепой ураган. Гобелены, эти древние полотна, сорвались со стен с звуком рвущейся ткани и понеслись по кругу, как осенние листья в аду. Десятки тяжёлых серебряных светильников, висящих на цепях, погасли, но зал озарился другим, зловещим сиянием — тёмно-фиолетовым, багровым, цветом ярости, ненависти и пролитой крови. Этот свет исходил от меня. Мелкие предметы — кубки с вином, серебряные подносы, украшения с одежды придворных — взлетели в воздух и понеслись в бешеном вихре, с грохотом ударяясь о каменные стены и мраморные колонны, разлетаясь осколками.

Стражников, придворных, дам в пышных платьях — всех, как щепки, сбило с ног и с силой отшвырнуло к стенам. Они кричали, но их вопли тонули в рёве стихии. Они закрывали головы руками, пытаясь укрыться от летящих обломков. Мачеха вскочила с кресла, её ледяная маска треснула, обнажив чистейший ужас. Она пыталась что-то крикнуть, поднять руки — возможно, для контратаки, для защиты, — но слепой вихрь швырнул её обратно в кресло, которое с грохотом опрокинулось, придавив её ногу.

Но я видела только одно. Эти нити. Эти проклятые, мерзкие ниточки, которые связывали того, кто должен был быть моим отцом, с этой ведьмой.

Я протянула руку, и тёмная энергия, послушная моей воле, моей ненависти, рванула к ним. Это были не изящные потоки воздуха. Это были невидимые, но ощутимые когти, сотканные из чистой ярости. Они впились в нити контроля. Те затрепетали, засветились ярче, яростнее, пытаясь сопротивляться, удержать свою власть. Но моя ярость, подпитанная месяцами унижений и боли, была сильнее. С сухим, трескучим звуком, который заглушал даже рёв урагана, нити начали рваться. Одна за другой. С каждым щелчком в воздухе вспыхивала маленькая, зелёная искра.

С каждой порванной нитью князь Марей вздрагивал, будто от удара тока. Его глаза закатывались, изо рта вырывался хриплый, болезненный стон. Когда с треском порвалась последняя, самая толстая нить, он издал душераздирающий, животный вопль и рухнул с трона на каменный пол с глухим стуком, как тряпичная кукла с перерезанными верёвками.

Ураган стих так же внезапно, как и начался. Воздух опал. Гобелены и обломки с тихим шорохом посыпались на пол. В зале воцарилась оглушительная тишина, нарушаемая лишь приглушёнными стонами раненых, всхлипываниями перепуганных женщин и моим собственным тяжёлым, хриплым дыханием. Я стояла, вся дрожа, как в лихорадке, чувствуя, как тёмная энергия медленно отступает, оставляя после себя ледяную пустоту, тошноту и странное, жуткое, пьянящее удовлетворение. Словно я только что совершила одновременно и ужасное преступление, и великое освобождение.

Я сделала это. Я освободила его. Ценой собственной души.

Я сделала несколько шагов и опустилась на колени рядом с телом отца. Он лежал без сознания, его лицо было смертельно бледным, пот покрывал его лоб, но на нём больше не было той ужасной, восковой пустоты. Теперь оно выражало просто боль, истощение и человеческое страдание.

— Отец… — прошептала я, и голос мой сорвался.

В этот момент сбоку на меня набросилась тень. Это была Анфиса. Она сумела выбраться из-под опрокинутого кресла. Её идеальная причёска растрепалась, дорогое платье было порвано и покрыто пылью, а в её изящной, но сильной руке она сжимала длинный, тонкий кинжал из бледного, отливающего лунным светом серебра — явно могущественный магический артефакт, смертельный для таких, как я. Её лицо, обычно бесстрастное, искажала безумная, неприкрытая ярость.

— Вредительница! — прошипела она, её голос скрипел от ненависти. — Всё! Всё разрушила!

Я не успела среагировать. Моё тело было истощено, разум затуманен. Но кто-то успел.

Рыжий незнакомец, всё это время молча наблюдавший за разворачивающейся драмой, двинулся с места с грацией и скоростью крупного хищника, сорвавшегося с привязи. Он оказался между мной и мачехой раньше, чем та успела сделать и шага. Его движение было столь быстрым, что глаз едва успел за ним уследить. Одна его рука с молниеносной, отточенной быстротой выхватила у неё серебряный кинжал, а вторая, раскрытая ладонь, с коротким, мощным толчком ударила её в грудь. Она отлетела, как пустая коробка, и ударилась спиной о массивное подножье трона, застыв в немом шоке и боли, не в силах издать ни звука.

Незнакомец перевернул серебряный кинжал в своей руке, изучая его с видом знатока, потом поднял свой пронзительный, изумрудный взгляд на меня. Его глаза засветились в полумраке зала, как глаза настоящего хищника.

— Неплохо, — произнёс он своим низким, бархатным голосом, в котором слышалось лёгкое, почти насмешливое одобрение. — Очень… эмоционально. Насыщенно. Но несколько беспорядочно. Слишком много шума, слишком много лишних движений. Слишком мало изящества и смысла.

Я смотрела на него, всё ещё не в силах вымолвить ни слова, всё ещё пытаясь перевести дух. Кот, мой рыжий страж, подошёл и сел между нами, его хвост нервно подёргивался, а зелёные глаза смотрели на меня с странной смесью укора и одобрения.

— Кто… кто вы? — наконец выдавила я, чувствуя, как голова идёт кругом от адреналина, истощения и остаточных всплесков тёмной энергии. Воздух в зале всё ещё вибрировал, словно отзвучавший колокол.

Он усмехнулся, и в уголках его изумрудных глаз легли лучики морщин, придававшие его и без того загадочному лицу оттенок вековой усталости и насмешливого всеведения.

— Потом. Всему своё время, — он отвлёкся от изучения серебряного кинжала и ленивым, почти небрежным жестом кивнул в сторону мачехи, которая, постанывая и хватаясь за расписанную резьбой древесину трона, пыталась подняться. Её дыхание было прерывистым, а взгляд, полный чистейшей ненависти, метался между мной и незнакомцем. — Сначала разберёмся с этим незадачливым кукловодом. И с твоим… текущим состоянием. — Его взгляд скользнул по мне с ног до головы, аналитический и тяжёлый. — Ты вся светишься, девочка. Как сигнальный костёр в тёмную ночь. Каждый, у кого есть хоть капля чувствительности в радиусе десяти миль, сейчас почувствовал твою небольшую вспышку гнева. Привлекать такое внимание — верх неблагоразумия.

Я посмотрела вокруг, и картина окончательно врезалась в сознание, холодной сталью. Абсолютный разгром. То, что несколько минут назад было церемониальным тронным залом, теперь напоминало поле битвы после прохода урагана. Повсюду валялись обломки мебели, клочья дорогих гобеленов, осколки хрусталя и серебра. По стенам змеились трещины. В воздухе висела едкая взвесь пыли и дыма от погасших и опрокинутых светильников. Раненые и перепуганные придворные, некоторые с окровавленными лицами и порванными одеждами, медленно поднимались, озираясь с ужасом, их шёпот был полон страха и отчаяния. В центре этого хаоса, у подножия трона, лежал без сознания, но наконец-то свободный князь Марей, его грудь едва заметно вздымалась. И я. Я стояла в эпицентре, мои босые ноги в пыли, тонкая сорочка порвана в нескольких местах, а по коже бегали мурашки. Я чувствовала, как отголоски тёмной магии, подобные электрическому статическому разряду, всё ещё шипят на кончиках моих пальцев, заставляя их подрагивать. Края моего зрения были окрашены в пульсирующие багровые тона, и на языке стоял металлический, кровянистый привкус власти.