И в этот миг я почувствовала не страх. Не ярость. Я почувствовала… всепоглощающее, физическое, до спазмов в желудке омерзение. Омерзение перед этой карикатурой на чувства, перед этой удушающей, больной глупостью, которая вот-вот схватит меня, прижмёт к себе и уже не отпустит никогда.

Я не думала. Я не рассчитывала. Я просто вскрикнула от этого омерзения, от этого ужаса перед его любовью, и, не целясь, почти рефлекторно ткнула в него рукой, в которой всё ещё сжимала «Скипетр».

Остриё — то самое, что я так долго и старательно затачивала о камень — вошло во что-то мягкое, податливое, почти беззвучно, с лёгким, противным хрустом.

Всеслав замер. Его движение вперёд остановилось. На его лице застыло то же самое удивление, что и после удара по голове. Он посмотрел вниз, на рукоять артефакта, торчащую из его груди, чуть левее центра. Потом медленно поднял на меня взгляд. В его глазах не было боли. Лишь недоумение и… тот самый, невыносимый, блаженный восторг.

— Ты… пронзила… моё сердце… — прошептал он, и на его губах выступила алая пена. — Как… романтично… Как… прекрасно… Я… умру… от твоей руки…

Он рухнул замертво, лицом вниз, на окровавленные половицы. Блаженная, безумная улыбка так и осталась застывшей на его устах.

Я стояла, онемев, всё ещё сжимая окровавленный, тёплый обсидиан. Внутри всё замерло. Остановилось. А потом хлынуло. Не волна, а целый океан. Океан тёмной, сладкой, опьяняющей, всепоглощающей силы. Его жизнь, его глупая, экзальтированная, больная любовь, его одержимость — всё это влилось в меня одним мощным, головокружительным, почти болезненным потоком. Я чувствовала, как наполняюсь ей до самых краёв, как она переливается через край, жжёт изнутри, пульсирует в висках, делает меня сильной, могущественной, непобедимой, богиней смерти и хаоса.

Я закачалась от этого внезапного прилива мощи и упала на колени рядом с телом. Не от слабости. От переизбытка, от опьянения. Перед глазами плясали разноцветные искры, в ушах звенело. Я засмеялась. Или зарыдала. Я сама не знала. Это был истерический, непроизвольный звук, вырвавшийся из самой глубины души.

Кот подошёл, осторожно переступил через руку мертвеца и ткнулся своей холодной, влажной мордой в мою окровавленную руку. Его рыжий мех казался ярче, почти огненным в скупом лунном свете.

— Видишь, рыжий? — прошептала я, и голос мой звучал хрипло, чуждо, незнакомо. — Любовь… она оказалась куда питательнее, чем простая ненависть. Какой сюрприз. Какая ирония.

Я сидела на коленях в липкой, тёплой луже крови, с бездыханным телом у своих ног, с окровавленным артефактом-фаллосом в руке и с океаном украденной жизни и смерти внутри. И чувствовала, что готова на всё. Абсолютно на всё. Сдвинуть горы. Убить богов. Разорвать небо.

Впервые с момента моего попадания в этот ад я была по-настоящему, до краёв полна силой. И это было самое страшное, самое пугающее и самое пьянящее ощущение за всё это время.

Сила бушевала во мне, как шторм в стеклянном сосуде, грозя разорвать его изнутри. Я чувствовала каждый мускул, каждую нервную ниточку этого чужого тела, заряженными до предела, наэлектризованными украденной жизнью и абсурдной смертью. Пальцы сами по себе сжимались и разжимались, и мне казалось, что стоит лишь щёлкнуть ими — и эти ветхие стены рухнут, сложатся в пыль, не в силах выдержать концентрации того мрачного хаоса, что клокотал у меня внутри. Мысль была пьянящей, головокружительной и до ужаса опасной. Власть — вот что это было. Грязная, липкая, добытая на крови идиота, но власть.

С отвратительным, влажным хлюпающим звуком я выдернула окровавленный артефакт из груди Всеслава. Его тело, уже остывающее, с тихим, нелепым стуком окончательно рухнуло на пол, приняв ещё более неестественную позу. Я стояла над ним, тяжело дыша, а в ушах назойливо, как дьявольская мантра, звенела его предсмертная фраза: «Ты… пронзила… моё сердце… Как… романтично…»

— Романтично, блин, — выдохнула я, с брезгливостью глядя на липкий, заляпанный алым обсидиан. — Умереть от рогатого члена в сердце. Весь в белом и на белом коне не прискачешь с таким. Никакой пафос не спасёт.

Кот, прервав свой методичный, криминалистический обход тела, подошёл и ткнулся мордой в мою окровавленную, дрожащую руку, требуя внимания и давая понять, что пора бы уже переходить от рефлексии к действию. Его зелёные, раскосые глаза смотрели на меня без тени осуждения, но с немым, вполне отчётливым вопросом: «Ну, и что теперь? Каков наш гениальный план, о великая совершившая ритуальное убийство?»

— Что теперь… — тупо повторила я, чувствуя, как адреналин начинает отступать, а на смену ему приходит ледяная, рациональная пустота. — Теперь, рыжий, нам надо… надо что-то делать с этим… — я мотнула головой в сторону тела.

Я не успела договорить. Снаружи, словно в насмешку над всеми моими потенциальными планами, раздался чёткий, громкий топот множества копыт. Не двух-трёх лошадей, а целого отряда. И голоса. Встревоженные, громкие, перекрывающие друг друга.

— Ваша светлость! Князь Всеслав! Вы где? Отзовитесь!

— Он сказал, что пойдёт сюда один! Настаивал! Говорил что-то о романтическом жесте и вечной любви!

— Свежие следы ведут к мельнице! Будьте настороже!

Я застыла, обмерши, ощутив, как вся та мощь, что только что переполняла меня, разом уходит в пятки, оставляя за собой лишь леденящую душу пустоту. Его свита. Естественно, этот поэтический кретин не прискакал в одиночку, он прихватил с собой целую свиту — зрителей, статистов для своего великого, последнего романтического подвига.

Дверь, которую Всеслав прикрыл за собой, с грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге, заливаемые лунным светом, возникли двое стражников в богатых, расшитых серебряной нитью ливреях с каким-то сложным гербом. Их взгляды, вышколенные и острые, скользнули по мне, стоящей с окровавленным, дымящимся тёмной энергией «скипетром» в руке, по коту, с невозмутимым видом вылизывающему лапу прямо рядом с телом их господина, и застыли, вытянувшись в струнку.

Наступила тишина, густая, как смоль, тяжёлая, давящая. Было слышно, как где-то за стеной пролетает сова.

— Убила… — прошептал один из них, молодой, с юношеским пушком на щеках, резко бледнея. — Ведьма! Она убила князя Всеслава!

Они почти синхронно обнажили мечи. Сталь злобно звякнула, высекая в полумраке синие искры. Я инстинктивно приготовилась к бою, сжимая в потной ладони свой дурацкий, но смертоносный артефакт. Энергия внутри, будто разбуженная звоном стали, снова рванулась наружу, готовая испепелить, разорвать, уничтожить, смести этих солдафонов с лица земли…

Но второй стражник, похоже, старший по званию, мужчина лет сорока с жёстким, обветренным лицом и шрамом через бровь, резко опустил меч, сделав успокаивающий жест своему напарнику.

— Стоять! Не двигаться! Опусти меч, дурень!

Он осторожно, не сводя с меня колючих, изучающих глаз, сделал шаг вперёд и склонился над телом. Он внимательно, с профессиональной хладнокровностью осмотрел аккуратную рану, бледное, умиротворённое, почти счастливое лицо Всеслава, потом медленно перевёл взгляд на меня. На моё испачканное кровью и грязью платье, на дикий, нечеловеческий блеск в глазах, на каменный фаллос в моей руке, от которого всё ещё исходил лёгкий, зловещий пар. И на его суровом лице отразилось не ужас, не ярость, а… нечто иное. Почти благоговейный трепет. Узнавание.

— Она не убивала его, — тихо, но очень чётко и ясно сказал он своему напарнику, не отводя от меня взгляда. — Она… приняла его жертву. Взгляни на его лик. Он умиротворён. Он достиг того, чего желал.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то язвительное, убийственное, разоблачающее этот идиотизм, но он внезапно опустился передо мной на одно колено, склонив голову в почтительном поклоне.

— Простите нас, госпожа, что осмелились потревожить великий обряд. Мы не ведали, что он свершится в эту самую ночь. Мы лишь ждали сигнала.