Эхо моего пафосного заявления безнадёжно утонуло в мокрых ветвях. В голове прозвучал голос маменьки: «Не доросла ещё до войн, Злославушка, сперва бы с гардеробом разобраться. Замёрзнешь же, дурочка!»

И тут же, словно в ответ на мою угрозу миру, в кустах позади меня раздался шорох. Не ветра. Чей-то осторожный, крадущийся шаг. Я резко обернулась, прижимаясь спиной к дереву, сердце заколотилось где-то в горле.

Из-за зарослей папоротника на меня уставилась пара горящих в темноте глаз. Жёлтых, узких, умных. Не человеческих. Звериных.

Я замерла, пытаясь сообразить, медведь ли это, волк или нечто похуже, с чем мне ещё предстояло познакомиться в этом гостеприимном мире.

Существо сделало шаг вперёд, вышло на лунную дорожку. Это был… кот. Огромный, рыжий, как медь, с роскошным пушистым хвостом и наглой мордой полосатого бандита. Он сел на задние лапы, обвил их хвостом и уставился на меня с невозмутимым видом судьи, оценивающего свою будущую порцию обеденного преступника.

Мы молча смотрели друг на друга. Я — испуганная, замёрзшая, в лохмотьях чужой жизни. Он — сытый, самодовольный, сухой.

— Мяу? — произнёс он наконец. И в этом «мяу» прозвучало столько едкой иронии, столько всепонимающего сарказма, что даже мой отчаянный настрой дал трещину.

Это был не вопрос. Это был приговор. Приговор и одновременно предложение, от которого невозможно отказаться. И пока я размышляла, не показалось ли мне всё это от холода и стресса, кот медленно подмигнул мне одним своим изумрудным глазом.

И я поняла. Война войной, а завтрак, тёплое место у огня и странный рыжий кот, который явно знает больше, чем говорит, — это уже неплохое начало. Очень, очень неплохое.

Потому что даже на краю света, в теле опальной княжны, без единой заклинательной пылинки в кармане, нужно держать марку. А марка диктует: если уж выходишь на тропу войны, то непременно с достойным спутником. Хотя бы с котом. Особенно если у него такие говорящие глаза.

Просыпаться в чужом теле — занятие на редкость унизительное. Особенно когда это тело ноет так, будто его использовали вместо колотушки для ковров. Я открыла один глаз, потом второй. Над головой вместо привычного потолка общежития с наклеенными светящимися звёздами и портретом Лорда Вольдемара зияло что-то тёмное и пропахшее пылью, старым деревом и… сеном. Я лежала на грубой, колючей ткани, набросанной поверх чего-то мягкого и упругого. Сено. Я на сеновале.

Память накатила волной: портал, кот, падение, лес, рыжий зверь с умными глазами. Я приподнялась на локтях, скрипя каждым новым, незнакомым суставом. Платье — то самое, бархатное, — было снято и аккуратно (на удивление) развешано на балках неподалёку, чтобы просохнуть. На мне осталась только тонкая льняная сорочка, от которой было ни тепло ни холодно. Я почувствовала лёгкий озноб.

— Мягко говоря, не пяти звёзд во лбу, — пробормотала я, и снова словила лёгкий шок от звука чужого голоса. Он был мелодичным, даже сейчас, охрипшим от холода и напряжения. — С таким тщедушном тельцем, удивительно, что она ещё живой осталась. Охоться кто всерьёз, прибили бы эту комнатную ромашку и были бы правы. Платить-то за жизнь чем-то надо, а когда добыча без мозгов и магии, чего её жалеть-то?

Шорох справа заставил меня дёрнуться. На соседней балке, свернувшись калачиком и прикрыв нос пушистым хвостом, спал тот самый рыжий кот. На свету он выглядел ещё внушительнее — крупный, с мощными лапами, в рыжих полосках по всему телу. Казалось, он не просто спит, а демонстративно отдыхает после тяжёлой ночи, в течение которой ему пришлось тащить на сеновал бестолковую двуногую ношу.

Спасибо, конечно, но осадок оставался. Коты в моём мире если и говорили, то только на языке ультразвуковых мантр, предназначенных для пробуждения древних божеств, а не таскали неудачливых попаданок по сараям.

Я осторожно спустилась с сеновала, подобрала платье. Ноги были слабыми, подкашивались. Я чувствовала себя не просто чужой в этом теле — я чувствовала себя его похитителем. Неумелым и непрошеным.

Первым делом — осмотр. Сарай был старым, полузаброшенным. Сквозь щели в стенах пробивался утренний свет. Никого вокруг, тишина. Значит, кот привёл меня куда-то на отшиб, подальше от чужих глаз. Умно. Подозрительно умно для кота.

Я подошла к старому, запылённому бочонку, в котором дождевая вода скопилась в приличном количестве. Заглянула внутрь. И увидела её. Златославу.

Лицо в отражении было бледным, с правильными, утончёнными чертами. Очень красивым. Слишком красивым. Большие, широко распахнутые глаза цвета весеннего неба, обрамлённые длинными, тёмными ресницами. Прямой нос, высокие скулы, упрямо подбородок и… губы. Алые, сочные, будто специально созданные для того, чтобы обиженно дуть или произносить ядовитые колкости. Длинные волосы, почти белоснежные, спадали тяжёлыми волнами на плечи. Я машинально потрогала их. Мягкие, как шёлк. Мои, фиолетовые и коротко стриженные, всегда торчали в разные стороны, как у испуганного дикобраза.

— Ну что ж, — вздохнула я своему отражению. — Внешний данные, что называется, на высоте. Правда, выглядишь ты как породистая лань, которую только что спугнули с места водопоя и которая вот-вот заплачет.

Я поморщилась. Выражение лица у княжны было действительно кротким, испуганным и немного обиженным. Я попыталась сделать свою обычную, язвительную ухмылку. Уголки губ дёрнулись, получилась какая-то жалкая, нервная гримаса. Не то.

— Соберись, тряпка, — прошипела я сама себе. — Ты теперь не Злослава, ты Златослава. Опальная. В розыске. И тебе нужно понять — почему.

Я закрыла глаза, пытаясь не думать, а просто утонуть в тех обрывках памяти, что болтались в черепной коробке новой хозяйки. Сначала ничего, кроме тумана. Потом… запахи. Духи́. Тяжёлые, сладкие, цветочные. Аромат дорогого мыла и пудры. И голоса. Женские. Много голосов.

— Посмотрите на неё! Ходит, как тень, ни слова лишнего!

— Думает, её красота всё оправдает…

— Бездарь. Совершенная бездарь. Даже элементарного шара огня не может вызвать. Стыд для рода!

— А женихи-то всё к ней льнут… Как мухи на мёд…

Женихи. Это слово отозвалось особенной болью. Воспоминания поплыли чётче. Большой зал с гобеленами. Я — нет, она — Златослава, стоит у окна, опустив глаза. Мимо неё проходят они. Семь сестёр. Все — отцы красоты и очарования, каждая — яркая, как райская птица, с магическим даром от скромного до вполне внушительного. И мачеха. Высокая, статная женщина с лицом холодной, идеальной куклы и глазами-щёлочками, в которых не отражалось ничего, кроме расчёта.

А потом — женихи. Послы, князья, богатые наследники. Они заходили в зал, кланялись отцу, окидывали взглядом сестёр… а потом их взгляд неизменно останавливался на Златославе. На этой бледной, молчаливой, бездарной в магии девушке. И в их глазах читалось не столько восхищение, сколько… одержимость. Какая-то нездоровая, пожирающая страсть.

Я поняла. Она была для них не женщиной, а трофеем. Самым красивым, самым желанным, самым недоступным. Вызовом. Её красота была её проклятием. И её главной виной в глазах семьи.

Картинка сменилась. Уже стемнело, за окнами был поздний вечер. Тёмные коридоры. Шёпот за спиной. Подложенная в рукав гадюка. Опалённые волосы. Падение с лестницы. Постоянный, изматывающий страх.

А потом — главное воспоминание. Пир. Большой праздник. Опять жених — какой-то важный бородатый князь с юга. Он не сводил с Златославы глаз. Мачеха улыбалась, но её улыбка была острее ножа. Одна из сестёр, самая ядовитая, Аграфена, что ли, «случайно» пролила на Златославу кубок вина. Та в смущении побежала в свои покои переодеться.

И вот он, ключевой момент. Она входит в свою опочивальню. На столе — кукла. Тряпичная, безобразная, с воткнутой в грудь булавкой. И на кукле — платье, точь-в-точь как у сводной сестры, Ирины, любимицы отца.

Она, глупышка, в ужасе хватает куклу, чтобы спрятать, уничтожить… и в этот момент в покои врываются отец, мачеха, гости… Всё как по нотам. Обвинения в чёрной магии, в попытке навести порчу. Крики. Её лепетные оправдания, которые никто и слушать не стал. Ибо голосок дрожал, как осиновый листик на ветру, а в глаза стояли слёзы. Нет, так за жизнь свою не сражаются.