А потом свет поглотил всё. Не стало ни меня, ни её. Ничего.

Я очнулась от резкого, пронзительного, до боли знакомого звука. Будто тысяча цикад завела свои трещотки прямо у меня в ушах, внутри черепа. Я зажмурилась ещё сильнее, зарылась лицом в прохладную, пахнущую стиральным порошком подушку и потянулась рукой, чтобы нащупать и отшлёпать ненавистный будильник на системном блоке.

Моя рука наткнулась на привычную, гладкую и прохладную поверхность смартфона. Я с силой ткнула в экран, не глядя. Пронзительный треск цикад прекратился.

Воцарилась тишина. Знакомая, родная, наполненная уличным гулом и мерцанием монитора тишина моей комнаты в общежитии.

Я лежала, не открывая глаз, боясь пошевелиться, боясь разрушить этот хрупкий миг. Я чувствовала. Жёсткий, продавленный посередине матрас. Колючее, недорогое шерстяное одеяло. Запах… запах пыли, вчерашней пиццы «Пепперони» и застывшего в кружке растворимого кофе. Никакого аромата старого дерева, сена, лошадей или крови. Ничего.

Я медленно, с величайшей осторожностью, словно разминируя бомбу, открыла один глаз.

Над головой висел потолок. Мой потолок. С дурацкими наклеенными светящимися звёздами, которые я клеила на первом курсе и которые уже давно потускнели, и с небольшим желтоватым пятном от прошлогодней протечки. Я повернула голову, и костяшки хрустнули. Стол. Заваленный стопками книг, склянками с застывшими зельями, с мерцающим ждущим режимом экраном ноутбука. На стене — замусоленный плакат с Лордом Вольдемаром Кровавословом, который смотрел на меня со своей обычной, брезгливо-надменной гримасой.

Я лежала в своей узкой, скрипучей кровати. В своей комнате. В своём теле.

Я подняла руку перед лицом. Знакомая, чуть бледная кожа, коротко стриженные ногти, несколько синих чернильных пятен на указательном пальце от возни с перьевыми ручками. И фиолетовые, давно не крашенные у корней пряди волос, выбивающиеся из-под одеяла.

Я была дома.

Сердце заколотилось в груди, выбивая лихорадочный, нестройный ритм, словно барабанная дрожь перед боем. Я вскочила с кровати, чуть не запутавшись в одеяле и не полетев головой вперед, и, подскакивая на одной ноге, подбежала к заляпанному зеркалу над раковиной.

Там была я. Настоящая. С фиолетовыми, торчащими во все стороны, как у испуганного дикобраза, волосами. С умными, чуть раскосыми серыми глазами, подёрнутыми дымкой невыспанности. С едва заметным белым шрамом над левой бровью — вечным напоминанием о неудачном эксперименте с зельем прыгучести на втором курсе. Никакой бледной, утончённой, фарфоровой красоты. Никаких длинных, белых, как первый снег, волос.

Я рассмеялась. Громко, истерично, почти рыдая, хватая ртом воздух и хватаясь за край раковины, чтобы не упасть. Я была дома! Чёрт возьми, я была дома! Я обняла себя за плечи, ощущая под пальцами тонкую хлопковую ткань старой футболки. Свою футболку. Свои кости.

Мой взгляд упал на пол. Там, где я в порыве отчаяния чертила тот самый меловой круг, остались лишь размазанные, едва заметные белые следы. Никакого портала. Никакого сияния. Никакой дрожащей завесы между мирами.

И тут до меня дошло. Будильник. Экзамен.

Я рванулась к смартфону, валявшемуся на одеяле. На экране горели жирные цифры: 7:00.

До экзамена по Основам межмирового энергопотока, того самого, к которому я так отчаянно и неудачно готовилась, оставался ровно час.

Всё, абсолютно всё, было как и до того рокового, дурацкого эксперимента. Как будто не было ни таинственного леса, ни старой мельницы с призраком, ни величественного замка, ни изматывающих битв, ни коварной мачехи, ни говорящего кота-князя. Ничего.

Но это было не так. Это была ложь, которую пыталось навязать мне моё привычное окружение.

Я закрыла глаза и сосредоточилась, отбросив панику. Внутри не бушевал тот ядовитый, всесокрушающий океан силы, что подарила мне смерть Анфисы. Но была… искра. Тлеющий, но не угасающий уголёк. Я протянула руку к кружке с остывшим кофе на столе и мягко, без малейшего усилия, просто пожелала, чтобы она дрогнула, сдвинулась, подтвердила мою реальность.

Эмалированная кружка дёрнулась, звякнула о подставку и с лёгким, но отчётливым стуком сдвинулась ровно на сантиметр.

Воздух. Я всё ещё чувствовала воздух. Он был другим — более тонким, разреженным, более послушным, чем в том мире, полном грубой магии. Но он откликался.

Я стояла посреди своего заваленного хламом царства, дыша ровно и глубоко, и широкая, почти безумная улыбка медленно, неумолимо расползалась по моему лицу. Я не просто вернулась. Я вернулась другой. Сильнее. Мудрее. С знаниями, которые не вычитаешь ни в одном учебнике. И с магией, которая была не унаследованной, не заученной, а выстраданной и ставшей по-настоящему моей.

Я посмотрела на разбросанные по полу конспекты, испещрённые сложными формулами межмирового энергопотока. Теперь эта тема была для меня не просто абстрактной, сухой теорией, за которую ставят оценки. Я прожила её на своей шкуре. Я была тем самым энергопотоком.

— Ну что ж, Моргиана, — прошептала я, подходя к столу и беря в руки потрёпанный мелок, — готовь свои щётки и свои самые ядовитые комментарии. Готовь унитазы для отработки. Потому что сейчас я явлюсь на твой экзамен так, как тебе, старой карге, и не снилось.

Я была дома. И мне предстояло устроить небольшой, но очень эффектный и изящный переполох в своей, родной Академии Тьмы, Проклятий и Прочих Неприятностей. И на этот раз — исключительно на своих условиях.

Две половинки разбитой фишки, обожжённые магическим напряжением и отполированные прикосновениями двух таких разных душ, упали по разные стороны доски. Одна — в мир, где магия пахла озоном и пылью древних фолиантов, где тени шептались в углах лекционных залов, а амбиции студентов пахли серой и честолюбием. Другая — в мир, где сила рождалась из шепота листьев и тихой грусти, перезвона мечей и тяжкого вздоха долга, где любовь могла носить маску кота, а долг — лик седовласого отца.

Но доска, бесконечно сложная и равнодушная, осталась прежней. Вселенная, что сыграла с нами эту прихотливую шахматную партию, лишь тонко усмехнулась в складках пространства-времени, смахнула фигуры в резную шкатулку судьбы и, отпив из кубка вечности, приготовилась к новой игре. Наша история стала для неё лишь элегантной миниатюрой на полях великого манускрипта.

В Академии Тьмы и Коварства царило предэкзаменационное затишье, густое, как кисель, и пахнущее перегаром от ночных бдений, дешёвым кофе и едва уловимым страхом. Я стояла перед массивной дубовой дверью в аудиторию № 13, пальцы судорожно сжимали конспект, на котором рядом с классическими рунами энергопотоков были выведены едва заметные, интуитивные пометки — стрелочки, напоминающие движение ветра над полем, спирали, похожие на водовороты в лесном ручье, и пятна от чая, удивительным образом ложившиеся на узлы силовых линий.

Дверь с скрипом распахнулась, словно нехотя впуская очередную жертву. Я вошла. Воздух ударил в лицо знакомой смесью запахов: воска, старого пергамента и чего-то металлического, что всегда витало вокруг Моргианы.

Всё было как тогда, в день моего падения. Та же аудитория-амфитеатр с закопчёнными стенами, на которых застыли в вечном ужасе лица неудачливых студентов, превращённые в каменные маски. Та же Моргиана, восседающая за массивным столом преподавателя, вырезанным из чёрного нефрита. Её лицо, напоминающее высохшую грушу, выражало вселенскую скуку, а многочисленные щупальца, растущие из-под мантии, лениво и бесцельно перебирали стопки с билетами, словно ядовитые змеи.

— Ну-с, Злослава, — проскрипела она, и её голос напомнил мне скрип несмазанных ворот в том самом замке. — Продемонстрируйте-ка нам синхронизацию межмирового…

Она не успела договориться. Я не стала ждать. Я не стала чертить на полу сложный, пожирающий энергию круг. Я не стала бормотать заклинания из учебника. Я просто подняла руку ладонью вверх, как будто что-то держа, и мягко, почти нежно, попросила воздух в аудитории сделать нечто прекрасное.