Конечно, это была не та всесокрушающая, тёмная мощь, что приходила с убийством. Этот изящный вихрь не смог бы остановить скачущего всадника, не убил бы врага. Но он мог отвлечь. Мог поднять тучи едкой пыли или пепла в глаза преследователям. Мог потушить факел или раздуть искру в костре. Мог донести до меня с ветром запах дыма походного костра… или сладковатый, тошнотворный дух испорченного мяса, если я решу проверить съедобность своих лесных находок, не рискуя жизнью и здоровьем.

Это была не сила грубого разрушения. Это была сила контроля. Сила тонкого, точного, изящного воздействия. И она была моей. Без оговорок и без кровавой платы.

Я отпустила вихрь, и листья, словно уставшие балерины, плавно и медленно опустились на землю, образуя новую, бесформенную кучу. Кот, оставшись без игрушки, фыркнул, отряхнулся и с видом оскорблённого достоинства ушёл умываться на крыльцо.

Я стояла посреди поляны, чувствуя приятную, живительную усталость, но не опустошение, не ту страшную пустоту, что оставалась после использования тёмной силы. Я потратила силы, но не душу. Не свою суть. И я знала, что они восстановятся. Обычным отдыхом, простой едой, глубоким сном. Они были частью мира, а не вырваны из него с мясом и кровью.

Я посмотрела на свои руки — те самые руки, что вчера не могли добыть огонь без полуденного морока и содранной кожи. Теперь они могли приручать ветер. Они могли разговаривать с воздухом.

— Ладно, мир, — сказала я, поднимая голову и глядя на просыпающийся лес. — Охота продолжается. Но теперь у твоей дичи есть не только зубы и когти. Теперь у неё есть… неожиданные порывы ветра в самые неподходящие для охотников моменты. И, я сильно подозреваю, это только начало.

Я улыбнулась. Впервые за долгое, долгое время улыбка была не горькой, не язвительной, не вымученной. Она была по-настоящему счастливой, полной надежды и предвкушения новых открытий. Пусть я всё ещё была заточена в тело княжны Златославы, пусть меня всё ещё разыскивали как ведьму и убийцу, пусть где-то там, в каменных стенах замка, орудовала мачеха, подставляя меня под новые, всё более страшные обвинения. Но я снова была ведьмой. Настоящей. Не палачом, не монстром, а повелительницей стихий, ученицей великой Академии, вспомнившей, наконец, свои корни. И это было начало. Начало настоящей войны, в которой у меня появилось своё, уникальное оружие. И на этот раз я была готова к ней куда лучше.

Воздух вокруг меня легко, почти ласково вздохнул, словно разделяя мою уверенность и предвкушение будущих битв. А кот, закончив свой тщательный туалет, посмотрел на меня с крыльца и медленно, очень медленно, совсем по-человечески, подмигнул своим зелёным глазом.

Первые несколько дней в моём новом статусе «повелительницы ветров» прошли на удивление спокойно. Я тренировалась. С утра до вечера. Я заставляла воздух кружить листья, поднимать пыль, раскачивать ветки. Я училась чувствовать его малейшие движения, его настроение. Он мог быть ласковым и игривым, а мог — резким и колючим. Я училась просить, а не приказывать. И воздух отвечал мне взаимностью. Мои «мускулы» крепли с каждым часом. Я уже могла создать порыв, способный сбить с ног неосторожного человека, или, наоборот, мягкий поток, который отводил в сторону ветку, готовую хлестнуть меня по лицу.

Кот наблюдал за этими упражнениями с выражением, которое я уже научилась читать как молчаливое, но безоговорочное одобрение. Теперь он не смотрел на меня как на ходячий паштет, от которого лишь случайность отделяет его миску. Скорее, его взгляд напоминал взгляд старого, видавшего виды кота-патриарха, наблюдающего за многообещающим, но ещё очень глупым и неуклюжим котёнком, который наконец-то понял, для чего в этом мире существует когтеточка и как ею пользоваться, хотя всё ещё периодически путает её с ножкой стула.

Но спокойствие в этом мире, как я уже успела понять на своей шкуре, было штукой обманчивой и коварной. Оно стелилось мягкой травой под ногами, грело спину ласковым осенним солнцем и шептало убаюкивающие песни ветра в рыжей листве — лишь для того, чтобы в следующий миг обрушиться ледяным ливнем или вывести на твою поляну незваных гостей. Оно всегда, всегда предвещало бурю. Затишье здесь было самой изощрённой формой лжи.

На третий день моих упорных, почти фанатичных тренировок они пришли. Я как раз отрабатывала удержание сразу двух независимых воздушных потоков — один послушно кружил воронку из сухих листьев у моих ног, а второй, подобно невидимой, упругой стене, мягко отклонял низко летящих воробьёв, решивших, что моя поляна — отличный полигон для их воздушных игр. И в этот самый миг, на пике концентрации, тишина вокруг изменилась. Она не была нарушена криком или скрипом ветки. Она стала иной — тяжёлой, налитой свинцом, неестественной, как перед ударом молнии.

Они вышли на поляну бесшумно, словно не люди, а тени, отбрасываемые внезапно набежавшей тучей. Не стражники отца в их сияющих, но нелепых и громоздких латах. Не ополоумевшие от фанатизма или любви солдаты покойного Всеслава. Эти были… другими. С самого первого взгляда, с первого леденящего душу ощущения их присутствия стало ясно — они были на порядок, на два порядка серьёзнее, опаснее и беспощаднее. Более жёсткими. Более вышколенными. Более профессиональными. И, что было самым страшным, абсолютно, начисто не настроенными на какие бы то ни было разговоры, уговоры или просьбы.

Их было пятеро. Они появились не с одной стороны, а с разных, чётко, слаженно и без единого лишнего движения заняв позиции по периметру поляны, мгновенно отрезав мне все мыслимые пути к отступлению в глубь леса. Их одежда — не ливреи и не доспехи, а поношенная, пропитанная потом, дымом костров и кровью добротная кожа и грубый холст, без единого лишнего элемента, без гербов или опознавательных знаков. Лица скрывали глубокие капюшоны и наполовину — тёмные повязки, отбрасывающие мрачные тени, сквозь которые лишь угадывались жёсткие линии скул и подбородков, да холодный, прицельный блеск глаз, лишённых всякой эмоции. В их руках — не длинные, церемониальные мечи, а короткие, широкие, испещрённые зазубринами клинки, идеальные для молчаливого, быстрого убийства в тесном лесу, и компактные, смертоносные, отлаженные до блеска арбалеты, уже взведённые и с уложенными в желоба короткими, толстыми болтами с устрашающе широкими наконечниками. Охотники за головами. Настоящие. Профессионалы своего мрачного ремесла. Те, для кого поимка или смерть такой, как я, — не вопрос чести, долга или фанатичной веры, а просто работа. Рутинная, хорошо оплачиваемая и выполняемая с леденящей душу эффективностью. И они явно, с первого взгляда, знали своё дело на отлично.

Один из них, тот, что был повыше ростом, чуть шире в плечах и стоял чуть впереди других, сделав едва заметный, почти экономный жест рукой в кожаной перчатке. Его спутники замерли, как каменные изваяния, их арбалеты были направлены на меня с разных точек, полностью перекрывая сектор обстрела. Ни криков, ни угроз, ни требований сдаться. Только давящая, зловещая тишина, нарушаемая шелестом листьев под чьим-то сапогом, и пять пар бездушных глаз, изучающих добычу с холодной оценкой мясника. Воздух вокруг меня, ещё секунду назад игривый и послушный, вдруг стал тяжёлым, вязким и чужим, будто насыщенным невидимым ядом.

— Ну что, ведьмочка, — произнёс один из них, самый высокий, с шрамом через губу. — Игра в прятки окончена. Твоя голова стоит целое состояние. Не хочешь сдаваться по-хорошему?

Я стояла посреди поляны, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Но на смену страху приходила ярость. Только-только я начала приходить в себя, только-только нашла способ выживать без убийств, и снова эти идиоты!

— А по-хорошему — это как? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Самостоятельно отрезать её и вручить на блюдечке?

Охотник с шрамом усмехнулся.

— Можно и так. Но мы предпочитаем живой товар. Так что, если не хочешь лишних ран… — он сделал шаг вперёд.