Я не просто доказала свою невиновность словами. Я сокрушительным, неопровержимым ураганом продемонстрировала всем собравшимся, что я — не просто невинная жертва. Я была той самой могущественной, непредсказуемой и опасной тёмной владычицей, которой меня считали и боялись. Только теперь это была не клевета, не ложь, подстроенная мачехой. Это была ужасающая, неопровержимая, осязаемая правда, выжженная в камне и памяти каждого свидетеля.

И самый глубокий, самый леденящий душу ужас, заставивший меня содрогнуться, был в том, что часть меня… глубокая, тёмная, позабытая за годы учёбы и условностей часть… не просто приняла эту силу. Она наслаждалась ею. Сладким, опьяняющим, почти безграничным вкусом абсолютной власти, сметающей всё на своём пути. Жадно впитывала удовлетворение от содеянного разрушения, от вида поверженных врагов и всеобщего страха. Это тёмное ликование пугало меня, Злославу, выпускницу Академии, куда больше, чем любые стражники, охотники за головами или даже холодный расчёт мачехи. Потому что это исходило изнутри. Это была я. Или то, чем я могла легко стать.

Рыжий незнакомец, словно прочитав мои мысли, издал короткий, понимающий звук, не то вздох, не то усмешку.

— Да, — произнёс он тихо, так, что слышала только я. — Этот момент осознания всегда самый… острый. Добро пожаловать в клуб, принцесса.

Он повернулся к мачехе, которая наконец встала на ноги, опираясь на трон. Её лицо было бледным, но ярость в глазах горела холодным огнём.

— Ну что, Анфиса Маревна, — его голос приобрёл стальные нотки. — Кажется, ваши куклы вышли из строя. Пора отвечать за порчу чужого имущества. И за попытку цареубийства, пусть и опосредованную.

Он сделал шаг в её сторону, и в этот момент из боковой двери, ведущей в покои, появилась новая фигура. Это была женщина в тёмных, простых одеждах, с лицом, скрытым в тени капюшона. В её руках был не клинок, а странный, изогнутый посох, увенчанный мутным кристаллом, который мерцал тусклым светом. Она не произнесла ни слова, просто подняла посох, и от него потянулась к мачехе тонкая, зловещая тень.

Незнакомец резко остановился, его поза из расслабленной мгновенно стала собранной и готовой к бою.

— А вот и верный паж, — проворчал он. — Полагаю, представление только начинается.

Я почувствовала, как по спине пробежал новый, ледяной холод. Мачеха была не одинока. И её союзница пахла магией, куда более старой, изощрённой и опасной, чем всё, что я видела до сих пор. Хаос в зале был не концом, а лишь первым актом. И мне, с моим «сигнальным костром» и разрывающейся на части душой, предстояло стать его центральной фигурой.

Тишина в тронном зале после бури была оглушительной. Она висела в воздухе густым, тяжёлым покрывалом, давя на уши и сознание громче, чем только что отшумевший ураган. Воздух, ещё секунду назад рвавший и крушивший всё на своём пути, теперь был неподвижен и невероятно тяжёл, словно пропитан расплавленным свинцом и призраками былых ошибок. Пахло озоном, раскалённым камнем, страхом, разбитыми надеждами и сладковатым, тошнотворным душком сожжённой магии.

Я стояла, тяжело дыша, ощущая, как колени подкашиваются от истощения, и смотрела на свои руки. Они всё ещё слабо светились зловещим багровым отсветом уходящей ярости, и на кончиках пальцев чувствовалось лёгкое, неприятное покалывание, будто я дотронулась до раскалённой проволоки. Я чувствовала пустоту — не только магическую, выжженную дотла, но и глубинную, душевную. Я сделала это. Я выпустила на волю самого́ себя. Того́, кем стала в этом жестоком мире, — существо, способное на ярость, сравнимую со стихийным бедствием. И мне от этого осознания было не по себе, тошнотворно и страшно.

Мой взгляд, затуманенный остатками адреналина, скользнул по залу. Картина была апокалиптической. Придворные, некоторые тихо плача, другие громко стеная, выползали из-под опрокинутых столов и отодвигали с себя обломки разбитых статуй и светильников. Их роскошные наряды были в пыли и крови, причёски растрёпаны, а глаза полы животного ужаса. Стражники, потрёпанные, но живые, осторожно поднимались, хватаясь за свои мечи, но не решаясь их обнажить, с одним лишь отчаянием и страхом в глазах, устремлённых на меня. В углу, у подножия треснувшей колонны, лежала Анфиса, оглушённая и прижатая к полу невидимой силой, которую всё ещё удерживал рыжий незнакомец. Он стоял над ней, невозмутимый и холодный, как айсберг, с её же серебряным кинжалом в руке, который он теперь ловко вертел в пальцах, изучая игру света на лезвии.

А рядом с троном, на холодном каменном полу, шевельнулся князь Марей. Он тихо стонал, пытаясь приподняться на локте. Его глаза, прежде пустые и стеклянные, теперь были полны мучительной, живой боли и страшного, медленно проступающего осознания всего произошедшего. Он смотрел на разгром, на свою жену, скованную невидимыми путами, на перепуганных придворных, на меня… и, кажется, впервые за долгие годы действительно видел. Видел ужасную правду.

— Злато… слава… — его голос был хриплым, измождённым, но в нём снова была жизнь. Пусть и исковерканная, измученная годами психического рабства. — Что… что произошло? Я… я ничего не помню… Только туман…

Я хотела ответить, сказать что-то, что могло бы утешить, объяснить, но слова застряли в горле комом жалости, гнева и собственной растерянности. Вместо меня заговорил незнакомец. Его бархатный, спокойный голос прокатился по залу, заставляя всех присутствующих замолчать и застыть.

— Что произошло, ваша светлость? — он не сводил с князя своего пронзительного изумрудного взгляда. — Произошло то, что должно было произойти давным-давно. Вас освободили. От довольно примитивного, надо сказать, ментального контроля. Ваша супруга обладала определёнными талантами, но тонкости ей были чужды.

Он повернулся ко мне, и его глаза, те самые, что я видела и в коте, и в ночном удушителе, снова приковались ко мне, будто взвешивая, оценивая, пересчитывая каждую частицу моего существа.

— А ты… Ты, моя дорогая, превзошла все мои, надо признать, довольно скромные ожидания. Грязно, топорно, без всякого изящества и намёка на элегантность… но чертовски эффективно. Эмоциональный выплеск такой чистоты и силы — большая редкость.

— Перестань называть меня «девочкой» и «дорогой», — прошипела я, чувствуя, как знакомый гнев снова начинает пульсировать в висках, а багровые отсветы на руках вспыхнули чуть ярче. — И кто ты, чёрт возьми, такой? И где… где кот? Тот самый, рыжий, который…

Незнакомец усмехнулся. Это был низкий, бархатный звук, полный тёмного, древнего веселья и какой-то нечеловеческой иронии.

— Кот? — он сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Он никуда не делся. Он просто… сменил фасад.

Он сделал небрежный, почти невесомый жест рукой, и его высокая, мощная, идеально сложенная фигура вдруг… дрогнула, поплыла. Она словно стекала с него, как вода, сжимаясь, уплотняясь, теряя человеческие формы. Рыжие, огненные волосы превратились в медную, полосатую шерсть, изумрудные глаза сузились до знакомых, гипнотических вертикальных зрачков, а дорогой, тёмный плащ исчез, растворился в воздухе, оставив лишь знакомую, лохматую шкурку. Через мгновение на полу, прямо на пыльной, истёртой ковровой дорожке, сидел мой кот. Тот самый. Он потянулся, выгнув спину дугой, лениво облизнул свою лапу, а затем уселся, аккуратно обвив хвостом передние лапы. Его зелёные глаза смотрели на меня с привычным сочетанием кошачьей надменности, отстранённости и… чего-то нового, чего я раньше не замечала. Сложного, почти человеческого признания.

В зале снова поднялся испуганный, приглушённый шёпот. Кто-то перекрестился, кто-то отшатнулся. Я же просто стояла, онемев, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Все разрозненные кусочки пазла — странная разумность, своевременные появления, спасение в лесу, таинственные знания и тот самый, ночной визит удушающей тени — с грохотом встали на свои места, сложившись в единую, ошеломляющую и абсурдную картину.