Внезапно кот, бежавший впереди, резко свернул с едва заметной, звериной тропинки и бесшумно исчез в густых, почти непроходимых зарослях папоротника, выше моего пояса. Я, не раздумывая, почти на ощупь, рванула за ним, отчаянно продираясь сквозь колючие, хлещущие по лицу ветви и упругие листья. Спустя несколько десятков шагов заросли неожиданно расступились. Я вышла на небольшую, залитую утренним солнцем поляну. И увидела его.

Дом. Вернее, то, что от него осталось. Небольшая, сильно покосившаяся набок избушка-сруб, почти полностью скрытая под сенью разросшихся вековых елей и оплетённая древним, толстым плющом, словно зелёным саваном. Крыша просела, одно единственное оконце было заколочено гнилыми, потемневшими досками, а дверь висела на одной единственной, скрипящей петле, приоткрывшись в тёмную, не привлекательную щель. От него веяло заброшенностью, глубокой, вековой тишиной, сыростью и… странным, необъяснимым миром. Казалось, сама природа забыла об этом месте.

Кот уже сидел на сгнившем, поросшем мхом пороге и с невозмутимым видом вылизывал свою лапу, словно говоря: «Ну? Чего встала, как вкопанная? Проходи, неблагодарная хозяйка, это твой новый дворец».

Прислушавшись, я поняла, что звуков погони больше не слышно. Видимо, мои маленькие магические пакости и отличное знание местности моим пушистым проводником сделали своё дело — сбили их со следа.

С облегчением, от которого подкосились ноги, я подошла к зияющему входу, отодвинула скрипящую дверь на себя и заглянула внутрь. Пахло старой, могильной пылью, прелыми листьями, мышиным помётом и сладковатым запахом гниющего дерева. Внутри была одна-единственная комнатушка с развалившимся очагом в углу, грубой, самодельной, почти развалившейся мебелью — стол, табурет, узкая лавка у стены — и слоем пыли и хвои толщиной в палец. Ничего ценного. Ничего, что могло бы выдать личность бывшего хозяина. Ни намёка на жизнь. Просто старый, забытый богами и людьми, мёртвый дом.

И это было на данный момент идеально.

Я кое-как завалила дверь оставшейся петлёй и тяжёлой палкой, прислонилась к гнилой, осыпающейся косяку и медленно, как подкошенная, сползла на пол. Силы окончательно, бесповоротно покинули меня. Я сидела, обняв колени, и тряслась мелкой дрожью, как в лихорадке, чувствуя, как по щекам катятся тихие, бессильные слёзы. Кот, словно ничего не произошло, устроился рядом и принялась тщательно умываться, словно только что вернулся с неспешной утренней прогулки, а не участвовал в безумном, адском побеге от вооружённых людей.

— Ну что ж, — прошептала я, глядя на своё новое убежище сквозь пелену слёз, усталости и отчаяния. — Поздравляю нас с новосельем, рыжий авантюрист. Вид, правда, так себе, на троечку с минусом, зато соседи… не допекают. Пока что. И ипотеки, ясное дело, никакой.

Я закрыла глаза, прислушиваясь к звукам просыпающегося леса — пению птиц, стрекоту кузнечиков, шелесту листьев — и к гробовой, всепоглощающей тишине внутри себя. Энергия, добытая такой страшной ценой, была снова на исходе. Снова. Но я была жива. И свободна. Пока что. И это было главное.

Кот закончил свой туалет, подошёл и ткнулся мокрым, холодным носом мне в щёку, оставив влажную точку. Потом обошёл всю комнату, обнюхивая углы с видом эксперта-криминалиста, запрыгнул на шаткий, покрытый трещинами стол и, свернувшись тёплым, огненным калачиком, почти мгновенно закрыл глаза, погрузившись в сон праведника.

Я посмотрела на него, на пыльные, золотые солнечные лучи, пробивающиеся сквозь щели в досках на окне, на этот нищий, убогий, пропахший смертью и забвением и самый прекрасный на свете дом. Первый, кровавый этап моих злоключений закончился полным провалом и унизительным бегством. Начинался второй. И я не имела ни малейшего понятия, что он мне готовит. Но одно знала точно — сидеть сложа руки и ждать, пока мачеха или стража найдут меня, было нельзя.

— Ладно, — с трудом поднялась я, отряхивая своё безнадёжно испорченное, разорванное, некогда роскошное платье. — Раз уж мы здесь оказались, надо с этим что-то делать. Для начала… найти хоть какую-то еду и воду. Потом… разобраться, как же всё-таки колдовать, не убивая для этого полкоролевства и не опустошая себя до дна. И наконец… выяснить, кто же на самом деле прикончил Аграфену и как мне свести счёты с этой подлой тварью, меня подставившей.

Я посмотрела на спящего, безмятежного кота, на его подрагивающий во сне рыжий ус.

— А потом, может быть, и до дома как-нибудь доберёмся. Как думаешь, рыжий? Есть у нас шансы?

Кот во сне дёрнул лапой, издал тихое, сонное урчание и глубже зарылся носом в свой хвост. Я приняла это за самый оптимистичный одобрительный ответ на все мои вопросы.

Проснулась я от того, что по моему лицу деловито прохаживался кот, переминаясь с лапы на лапу и тыкаясь мокрым, холодным носом в щёку, в нос, в веко. Смысл был ясен и не терпел возражений: «Проснись, двуногая консерва, и немедленно озаботься завтраком своего пушистого и терпеливого повелителя. Ночные подвиги по спасению твоей шкуры требуют возмещения ущерба в белковой валюте».

Солнечные лучи, густые и почти осязаемые, пробивались сквозь щели в стенах, пылили в воздухе, словно золотая мука, подсвечивая мириады пылинок, кружащих в медленном, немом танце. Я лежала на полу в заброшенной избушке, прикрытая своим безобразным, порванным бархатным платьем, и несколько долгих минут просто смотрела в потолок, увешанный паутиной, как кружевными, почерневшими от времени гардинами. Память возвращалась медленно и нехотя, как побитая собака: безумный побег, погоня, отчаянные магические уловки, которые стоили мне последних крупиц украденной энергии, и этот старый, пропахший смертью и забвением дом, неожиданно ставший моим новым пристанищем.

— Ладно, — хрипло выдохнула я, с трудом садясь и потирая затекшую спину. — План на день. Первое и самое главное: не умереть. Второе: найти хоть какую-то еду, чтобы не сдохнуть с голоду и не быть съеденной заживо своим же котом. Третье: не сойти с ума окончательно в этой богом забытой дыре. Четвёртое: выяснить, как вернуть себе хоть каплю магии, не превращаясь при этом в серийного убийцу местной фауны. И пятое: наконец-то понять, почему мой рыжий спутник смотрит на меня не как на хозяйку, а как на личную, многострадальную порцию паштета, которая постоянно норовит сбежать.

Кот, услышав ключевое слово «еда», громко и требовательно мяукнул, прыгнул с меня на пол и направился к двери, оглядываясь через плечо с немым вопросом. Я, покоряясь судьбе, последовала за ним, отодвинув подпирающую дверь тяжёлую, сучковатую палку.

Утро в лесу было свежим, прохладным и до неприличия красивым. Воздух, чистый и влажный, пах хвоей, прелой листвой и диким мёдом. Птицы пели так самозабвенно и громко, будто их специально наняли для озвучки идиллической сцены из пасторального романа, а не для фона к жизни беглой ведьмы-убийцы, скрывающейся от правосудия. Я медленно обошла свои новые владения, стараясь не шуметь. Домишко, почерневший от времени и влаги, стоял на краю небольшой, залитой солнцем поляны, заросшей дикой мятой, ромашками и какими-то жёлтыми цветочками. Сзади к нему примыкал полуразвалившийся сарай с провалившейся крышей, а неподалёку, всего в двадцати шагах, весело журчал, поблёскивая на солнце, неширокий, но чистый ручей — с водой, стало быть, проблем не было. Это была первая хорошая новость за последнее время.

Первым делом — гигиена. Я скинула с себя проклятое, липкое от пота и грязи платье и с почти животным наслаждением умылась в ледяной, по-утреннему студёной воде ручья, смывая с кожи пыль, пот, солёные следы слёз и невидимые, но въевшиеся в память остатки крови Всеслава. Платье я попыталась выстирать и отполоскать, но благородный бархат, видимо, не предполагал таких варварских издевательств и после просушки на солнце стал напоминать жалкую, бесформенную тряпку для мытья полов. На мне снова было только тонкое, почти прозрачное исподнее, от холода по коже побежали мурашки. Хорошо хоть, что в лесу стояло лето и было достаточно тепло.