— Эх, Златослава, — горько вздохнула я, глядя на своё размытое отражение в воде. — Красота-то какая… прахом пропадает. Могла бы в замке принцев морочить да пирожные уплетать, а вместо этого голая по лесу бегаю, и мою шкуру содрать за сестру хотят. Непорядок.

Кот тем временем наглядно продемонстрировал, кто в этом лесном хозяйстве главный добытчик. Он бесшумно исчез в зарослях и через несколько минут вернулся, гордо неся в зубах и бросая к моим босым ногам вполне себе упитанного, серенького кролика. Живого, но явно в глубоком шоковом состоянии, лишь слабо дёргающего задними лапами.

Я посмотрела на кролика. Он посмотрел на меня своими огромными, стеклянными, полными немого ужаса глазами. Моя внутренняя, почти иссякшая энергия, дрогнула, шевельнулась и потянулась к этому маленькому, тёплому комочку жизни, нашептывая, обещая лёгкую, быструю добычу, прилив сил. Просто протяни руку… сожми пальцы… пожелай…

— Нет, — твёрдо, почти отрезала я, сжимая кулаки, чтобы они не дрожали. — Спасибо, рыжий, я ценю твою заботу, но сегодня мы не поедим тёмной магией. Сегодня — постимся. В смысле, ищем альтернативные, гуманные источники пропитания.

Я осторожно взяла кролика — он слабо затрепыхался в моих ладонях — и отнесла подальше в густые кусты на опушке.

— Беги, пушистик. И передай своим сородичам, чтоб стороной это место обходили. Моя тёмная сторона сегодня на вынужденной диете. Не искушай её.

Вернувшись к дому, я увидела, что кот сидит на пороге и смотрит на меня с выражением глубочайшего, почти философского презрения, смешанного с жалостью к моему неразумению.

— Не смотри на меня так, будто я только что добровольно выбросила наш единственный ужин, — огрызнулась я, чувствуя нелепый стыд. — Я не могу. Не после… всего этого. Надо же с чего-то начать. С чистого листа. Ну, или с максимально чистого.

Еду пришлось искать по старинке, полагаясь на смутные воспоминания Златославы о лесных травах и подсказки инстинкта. Я нашла в лесу заросли дикого лука, с трудом выкопала несколько съедобных, как подсказала память, корешков — что-то вроде дикой морковки — и насобирала немного грибов, тщательно сверяя каждый с сомнительными образами в голове, чтобы не отравиться. Кот, фыркая и брезгливо обходя мои «дары природы», наблюдал за моими потугами со стороны, а потом снова исчез и вернулся, сбросив с лапой с высоты пару небольших, пятнистых лесных птичьих яиц. Спасибо и на этом. Яичница из двух яиц — уже пиршество.

Развести очаг я сумела с огромным трудом, потратив уйму времени и сил на безуспешное трение палочек — магии-то не осталось ни капли! — но в итоге, содрав в кровь ладони, огонь удалось добыть. Сварила в найденной в сарае ржавой, но целой котелке подобие похлёбки: вода, дикий лук, коренья, грибы. Пахло, конечно, не ахти, землёй и дымом, но есть можно было. На вкус — как тёплая, жидкая земля с луком. Гастрономический восторг.

Пока варилось это «варево», я занялась домом. Сделала из еловой ветки подобие метлы и вымела вонючие кучи прошлогодних листьев, паутину и прочий мусор. Притащила из сарая охапку относительно свежего, пахнущего сеном, которое не успело сопреть, для подстилки. Расчистила очаг от золы и мусора. Дом постепенно, очень медленно начал приобретать вид обитаемого, хоть и нищего, заброшенного места.

Всё это время я чувствовала себя абсолютно беспомощной, жалкой дурой. Я, Злослава, лучшая (бывшая лучшая, но всё же!) ученица Питтсфордской Академии Тёмных Искусств, способная одним намёком на сложное заклинание вызывать у матёрых преподавателей мигрень и уважительный кивок, тут ползала на коленях в пыли, ковырялась в земле в поисках корешков и не могла даже нормально, по-человечески разжечь огонь! Меня разыскивали как опасную преступницу, угрозу королевству, а я не могла элементарно постоять за себя без того, чтобы не прикончить кого-нибудь и не напиться до отвала этой омерзительной, сладкой тёмной силы. Это было унизительно. Глубоко, до слёз унизительно.

После скудной еды я села на пороге, греясь на солнышке, и попыталась медитировать. Не так, как меня учили годами — с чёткими визуализациями энергетических потоков, сложными мантрами и построением ментальных щитов. А просто. По-деревенски. Я закрыла глаза и сосредоточилась на своих ощущениях. На тепле солнца на коже, которое согревало худую спину. На весёлом, беззаботном пении птиц в кронах. На терпком запахе хвои и свежей мяты, растущей у порога. Я пыталась найти в этом покое, в этой простой, немудрёной, почти животной жизни хоть крупицу энергии, хоть искру, на которую могла бы отозваться магия.

Ничего. Пустота. Тишина. Магия этого мира, как я уже поняла, была подобна прожорливому, капризному хищнику — она откликалась только на кровь, на боль, на страх, на сильные, негативные эмоции. А я, как дура, пыталась подозвать её, посвистывая, как ручную, добрую собачонку, предлагая ей солнечный свет и запах ромашек.

И от этой бесплодности во мне сама собой начала подниматься злость. Сначала тихая, тлеющая, как уголёк. Потом всё сильнее, яростнее. Я злилась на мачеху, подстроившую всё это. На сестёр, таких же ядовитых, как и их мать. На этого идиота Всеслава, чья смерть теперь висела на мне тяжким грузом. На весь этот бредовый, несправедливый мир, в который меня закинуло. И больше всего — на свою собственную беспомощность, на эту жалкую пародию на существование. И по мере того как гнев нарастал, клубясь в груди, я снова почувствовала знакомое, противное шевеление глубоко внутри. Слабое, но явное. Та самая холодная, липкая змея проснулась, подняла голову и потянулась, почуяв знакомую, вкусную добычу — мою собственную ярость.

Я резко, почти в панике, встала, прервав медитацию, и отшатнулась от порога, как от края пропасти.

— Чёрт! Чёрт! Даже злиться нормально нельзя! Сразу же тянет кого-нибудь придушить или поджечь! Какой же это адский механизм!

Кот, спавший на солнышке, приоткрыл один изумрудный глаз, словно говоря: «Ну, наконец-то начинаешь понимать основы местной экосистемы. Ты что, думала, здесь розы цветут и феи порхают?»

К вечеру, когда солнце начало клониться к вершинам елей, окрашивая небо в багрянец, моё настроение и силы достигли самого дна. Я сидела в почти полной темноте — светильников или свечей не было, только тлеющие красным глазом угли в очаге — и чувствовала себя в ловушке. Настоящей, железной. Бежать некуда — меня ищут по всем лесам. Оставаться здесь — значит медленно умирать от голода, холода или болезни, либо быть найденной и казнённой. Использовать магию — значит с каждым разом всё глубже превращаться в того самого монстра, в которого меня уже записали, в ту самую «тёмную владычицу», пьющую жизнь.

В голову лезли мрачные, предательские мысли. А что, если они правы? Все они? Что если под личиной Злославы, ученицы Академии, всегда скрывалось это чудовище? В конце концов, я годами училась причинять боль, запугивать, манипулировать, подчинять. Я с лёгкостью, почти не задумываясь, убила рогатого мага и этого несчастного принца. Пусть и в целях самозащиты, пусть под давлением обстоятельств. Но разве нормальный человек способен на такое? Может, это и есть моё истинное призвание? Не сопротивляться, не цепляться за призрачные принципы, а принять? Оседлать этого хищника, стать его госпожой, а не жертвой? Сила ведь так сладка…

Я смотрела на свои руки, белевшие в полумраке, на тонкие, длинные пальцы княжны. Руки, которые всего несколько часов назад могли даровать жизнь — бережно собирать коренья, гладить тёплую шерсть кота — и те же руки, которые могли её отнимать, одним лишь желанием.

Вдруг кот, спавший у меня на коленях, насторожился. Его уши навострились, повернулись как локаторы, всё тело мгновенно напряглось, превратившись в пружину. Он тихо, но низко заурчал, и на этот раз урчание было недовольным, предупреждающим, в нём слышалось напряжение.

Я замерла, вжавшись в стену, и затаила дыхание, прислушиваясь. Сначала ничего, кроме привычного ночного шороха леса. Потом… отдалённый, но отчётливый лай собак. Охотничьих, гончих собак. И приглушённые, но уверенно приближающиеся мужские голоса.