— Знаю. Я не сломаюсь. Поверь мне. И я не могу забеременеть. К тому же, у нас постоянно берут кровь на анализы, в случае болезни меня бы сразу казнили.

То что к ней не относились с должным уважением и Сем не понимала своей хрупкости, убивало его. Бен старался не спешить, проникать медленно. Её вздох, подтвердил его подозрения. Ему нужно проявить деликатность, что стало для него  изысканной пыткой. Её внутренние мышцы обхватили его словно перчатка. С каждым сантиметром он всё глубже проникал в её лоно. В конце концов, он знал: они созданы друг для друга. Ему лишь нужно было дождаться, когда она будет готова.

Наконец, он полностью вошёл в неё.

— Обалдеть… — выдохнул он. Воздух словно перестал существовать. Это был рай, если рай вообще можно почувствовать. Вот что значит любить — когда два сердца становятся одним дыханием, одним биением, одним смыслом.

Единение не только тел, но и душ.

В глазах Семь стояли слёзы.

— Бен… я чувствую тебя каждой частичкой своего существа. Я никогда не думала, что это может быть так. В тот первый раз…

— Тсс… — Он не хотел слушать ни о прошлом, ни о других. Сейчас существовал только этот миг. — Сейчас есть только ты и я.

Она положила руки ему на щёки.Он медленно начал двигаться внутри неё.

Его собственное самообладание трещало по швам — внутри бушевала стихия, которую он едва сдерживал. Так хотелось забыться в своей страсти. Но Семь слишком неопытна, а он клялся быть бережным, чтобы не причинить ей ни боли, ни страха.

— Бен, — её голос ласкал его душу. — Не сдерживайся.

Как она догадалась? Он лишь улыбнулся. В этом вся Семь — всегда знала чуть больше, чем следовало. Он воспринял её слова как разрешение.

Он двигался быстро. На секунду вошёл, потом снова вышел. Снова вошёл. Она застонала и выгнула спину.

Всё вокруг, даже воздух, наполнилось искрами — как будто звёзды опустились ближе к ним.

— Тебе нравится, конфетка? — шепнул он.

— Боже, да… — с дрожью в голосе она прикрыла глаза.

Бен скользнул рукой меж их телами, потёр клитор, и она выгнулась дугой под ним.

— А так тебе понравиться ещё больше.

— Это… пытка… — прошептала она. — Такое удовольствие сродни пытке.

Он понял её. Они оба горели, растворяясь друг в друге, и эта близость смывала границы мира. Бен знал, что теперь его жизнь не будет прежней.

Страсть Семь вспыхивала, как фейерверк — яркая, ослепительная, чистая. Он хотел, чтобы этот миг длился вечно. Собрав в кулак крупицы самообладания, он сдержал собственный орган, стремясь продлить её удовольствие.

И когда всё вокруг словно остановилось, Бен почувствовал, как сам мир изменился. Свет и тьма переплелись, боль и восторг стали одним целым. Он не мог ни думать, ни говорить, только чувствовать.

С её именем на губах Бен излился семенем в её тесное лоно.

Стараясь не причинить ей тяжести своего тела, он осторожно прижал её к себе. В его голове звенела тишина, как после грозы. Если бы жизнь оборвалась сейчас — он всё равно умер бы счастливым.

Бен открыл глаза. Сколько прошло — минута или вечность? Он посмотрел на неё — на тепло её дыхания, на мягкий силуэт — и понял, что едва не лишил её воздуха, так сильно жаждал её близости.

Он приподнялся, чтобы дать ей свободу. Со стоном он вытащил свой всё ещё удивительно твёрдый член из её лона.  Если бы жизнь была идеальной, он остался бы с ней навсегда, забыв обо всём остальном.

Она тихо застонала, обняла его за шею и, не открывая глаз, прошептала:

— Нет. Под тобой мне тепло и спокойно. Не уходи.

«Как же она прелестна».

— Хорошо, — он улыбнулся. — Я просто перевернусь, но не покину постель. Вот. — Он обнял её крепче. — Спи здесь.

Она вздохнула.

— Я не смогу вернуться, Бен. Ещё вчера я бы приняла смерть спокойно… но сейчас не могу. Я не переживу даже дорогу обратно к учреждению. Я не смогу оставить тебя и девочек.

Она была другой. Настоящей. Ни лгала, не юлила.

— Никто не отнимет тебя у меня, Семь. Если придётся — мы сбежим. Но я не думаю, что до этого дойдёт.

Она открыла глаза, голубые, прозрачные, как утренний лёд.

— А как иначе?

— Если понадобится, я добьюсь запрета на твою казнь. Оспорю всё это. Дойду до Верховного суда и оспорю конституционность смертной казни.

Её пальчики выводили узору на его груди и Бен вновь ощутил волну возбуждения. Но понимал, что сейчас об этом не может быть и речи. Ей будет больно, поэтому стоит довольствоваться малым, а не мечтать снова овладеть ею.

— Я не понимаю, что значит половина из того, что ты сказал.

— Это юридические слова, — мягко улыбнулся он. — Главное — я смогу их остановить. Доказать, что изначально казнить «аномальных» незаконно.

Она вздохнула.

— Бен…

— Пока не сомневайся во мне, Семь. Давай хотя бы на несколько минут представим, что я действительно могу сделать всё так же легко, как говорю. Завтрашний день — самое подходящее время, чтобы сыграть в игру «что, если…»

— Я не сомневаюсь в тебе. Я просто знаю Мадам. Я знаю, что она способна делать всё, что захочет, и когда захочет, — она мягко поцеловала его в грудь. — Но я верю в тебя.

— Это всё, о чём я прошу, — прошептал он, чувствуя лёгкое головокружение. — Думаю, нам стоит попытаться поспать.

— Как думаешь, я могу остаться здесь? Девочки не расстроятся, если утром застанут меня с тобой?

— Маловероятно, что они вообще узнают, что ты здесь спала.

Она немного помолчала.

— А что, если они всё-таки придут разбудить тебя утром?

— Они так не делают, — улыбнулся он. — Когда просыпаются, тихонько крадутся вниз смотреть мультики, потому что знают, что я заставлю их выключить, как только спущусь. — Его веки тяжело опустились. В её объятиях было так спокойно, будто сама тишина укутала их. — Даже если они найдут тебя здесь, не поймут, что произошло. Скорее всего, решат, что у нас была пижамная вечеринка. Они тебя уже полюбили.

— И я их тоже.

Он ощутил, как в груди распускается тихая радость. Она ещё не сказала, что любит его, хотя призналась, что принадлежит ему. Он надеялся, что это случится. Он верил, что она уже чувствует то же.

— Засыпай, — прошептал он.

Она прижалась ближе.

— Дома, в учреждении, слишком много людей, — тихо сказала она. — Иногда я не могу уснуть, потому что все громко храпят. Поэтому я предпочитаю проводить ночи на полу в домах клиентов — там, по крайней мере, тишина.

— Это не твой дом, Семь, — мягко возразил он. — Просто тебя слишком долго несправедливо держали там, будто в заточении.

— Я хотела бы иметь дом, — прошептала она.

Теперь он не чувствовал усталости. Сон отступил, как только он услышал эти слова.

— Это может стать твоим домом. Или тем местом, где мы однажды окажемся. Пока мы вместе — это и будет наш дом.

— Хорошо, — она шмыгнула носом и чуть улыбнулась. — Ты храпишь?

— Если я это сделаю, ты уйдёшь в свою комнату? Мне стоит привыкать спать в одиночестве?

— Отвечая на твой вопрос, нет. Я готова плохо спать всю оставшуюся жизнь, лишь бы быть рядом с тобой. — Она лукаво улыбнулась. — И я могу принять это за положительный ответ? Ты ведь спишь крепко и очень громко храпишь?

Бен рассмеялся. Жизнь с Семь никогда не будет скучной — даже после того, как пройдёт буря, которую им ещё предстоит пережить.

— Я тебя дразню, — добавила она. — Кажется, я не храплю, а если храплю, можешь пнуть меня или ткнуть локтем в рёбра.

— Я этого никогда не сделаю, — пробормотала она.

Её слова становились всё более невнятными — усталость брала своё. Он немного поспал перед тем, как она пришла, но она не смыкала глаз больше суток.

Через несколько мгновений её дыхание стало ровным, глубоким.

Он уставился в темноту. В голове роились мысли.

Семь нужно было продолжать очищать дома соседей от призрачной энергии. Бен не хотел, чтобы она торопилась, но ей нужно показать, что работа выполняется — иначе Роман или кто-то из сотрудников «Гнева» мог сообщить Мадам, что Семь отлынивает.