Они несли ужасные потери. Я уже понимал, что если прямо сейчас удалось бы избежать боя, нам куда-нибудь отойти, то аварский каганат нескоро стал бы прежним, потеряв не только огромное количество своих воинов, но и уверенность у других народов, что авары непобедимы.

Рукопашный бой непременно завязался на первой линии обороны.

— Хлавудий, Нечай! Ваш выход. Скиньте аваров! — сказал я.

Уже скоро ворота крепости открылись, и туда, по ранней договорённости, повозками вывозили тюфяки, чтобы те не достались врагу. В воротах случилось столпотворение, когда с одной стороны выходили отряды Хлавудия и Нечая, с другой стороны некоторые из антских воинов, явно струсив, побежали с укреплений.

Авары уже брали верх. Несколько десятков из них даже попробовали на спинах наших артиллеристов ворваться в крепость, но тут же получили в грудь. Словно бы превратились в ежей с большим количеством колючек.

Я не видел многих воинов — мой взгляд почти не отрывался от Хлавудия. Он был большим, приметным, в отличных доспехах: не могла простая стрела или гнутые клинки аваров… Может, только если конный воин на скаку ударит острым копьём — тогда оно может проломить пластины или войти в их сочленение. Но никак иначе.

И великан этим пользовался: он словно бы себя не жалел, предоставлял возможность аварским воинам ударить себя, но крушил их в отместку своим огромным мечом, порой убивая с одного взмаха сразу двоих.

Уже скоро около Хлавудия образовался круг из аваров. Они просто боялись к нему подходить. Но не боялся он. И то и дело врубался в толпу врагов, разметая их по сторонам и разя своим мечом.

Численное превосходство было на стороне врага, но вот доспехи были лучше у нас, оружие тоже. Со стен не прекращали посылать навесом, отсекая подкрепление для аваров, которые пробились практически к стенам города.

И в этот момент с криком «гак!» с левого фланга на врага обрушились гунны. Болгары задерживались, но и они были рядом.

Авары, конные, призванные стоять заградительным отрядом и понукать соплеменников и союзников идти вперед, были застигнуты врасплох. Да, их больше. Но они сейчас — мишени, а бьют по ним те, кто набрал разгон, кто выставил вперёд копьё, на динамике движения, уничтожая и прошивая построение воинов наших врагов.

— Сигнал поджигать! — крикнул я.

Не сразу, но уже скоро, зажжённые стрелы устремились в толпу наседающих аваров. Многие не срабатывали, впивались в тела врагов. Но часть все же упала на землю и рядом с канавками. А в них…

Горючая смесь вспыхнула и пошла цепная реакция. В самой гуще толпы врагов вдруг стало так жарко, что речь и не о том, чтобы согреться прохладным днем, а вопрос стоял о мучительной смерти в огне. Паника обуяла врага. Даже аварское мужество имело свои границы. Мало кто теперь думал о том, чтобы идти в атаку, многие хотели бежать прочь. Но столпотворение перебрасывало огонь с одного горящего врага к другому.

Я зажмурился. Яркий огонь резал глаза, а тошнотворный запах горящих человеческих тел мог быть приятен только откровенно сошедшему с ума человеку.

И они дрогнули. Они побежали. И пехота, лишь некоторые из них, кому посчастливилось вырваться из западни, и конные. И я уже было дело хотел праздновать победу, как…

— Ромейские катафрактарии… — прошипел я, когда из небольшого пролеска показались такие знакомые мне силуэты византийских воинов.

Предательство. Империя меня предала…

— Готовить моих конных! — выкрикнул я. — Крылатых!

Болгары и гунны уже гнали аваров, стреляя им вслед и рубя саблями, в то время как четыре сотни римских катафрактариев набирали скорость, чтобы ударить моим союзникам во фланг.

Я уже бежал вниз: тут формировался мой личный отряд, мои буккеларии, мои крылатые гусары.

Сам я был посредственным всадником, хотя уже очень неплохо держался в седле. Но и не мне быть впереди этого конного отряда, возглавлять который должен Пирогост. Потому, по построению, которое должно быть, я находился внутри клина.

И это было рациональным. С одной стороны, я не трусил — я шёл в бой. Но если моих личных навыков и умений не хватает, чтобы вести такой мощный, может быть самый мощный в этом мире конный отряд, то пусть это делают те, кто умеет.

Римляне ударили по болгарам, сметая их и прошивая насквозь ту толпу, в которую превратились наши союзники, преследуя аваров. Римляне действовали слаженно. Они отскакали на метров триста, стали разворачиваться для нового удара.

Болгары и присоединяющиеся к этому веселью гунны стали обстреливать римлян из своих стрел. Это мало помогало, но, может, с десяток воинов получили в открытые, незащищённые доспехом места острую болгарскую или гуннскую стрелу.

А потом римляне вновь ударили, рассеивая болгар и гуннов. Но теперь наши союзники были чуть более подготовлены к подобным действиям, поэтому порскнули в стороны, частью пропуская римлян между своими рядами, а частью и встречая их длинными копьями.

Болгарам получилось треть римского отряда увлечь в схватку. И теперь численное превосходство болгар играло им на руку. Ромеи начали терять своих воинов. Но всё же большей части римлянам удалось выйти из боя. Теперь они готовились обрушиться вновь на болгар, чтобы выручить своих соплеменников, одновременно нанеся нашим союзникам очередной урон.

Но я уже выходил из крепости со своими тремя сотнями лучших воинов.

Тут же, как только мы встали по правую руку, где был коридор для безопасного прохода конных отрядов, Пирогост скомандовал «вперёд», и мы все ринулись, увлекая коней, нахлёстывая их — быстрее, быстрее…

Выйдя на оперативный простор, когда оставалось метров триста до первых болгар, которые увязли в сражении с римлянами, мой отряд построился клином.

А потом мы ударили… Длинные пики, полые внутри, чтобы можно было их держать, были четырёхметровыми — что сразу же давало нам преимущество. Ток, в который вдевалось копьё, чтобы его было легче держать в руках, также увеличивал преимущество. А ещё — наши крылья.

И пусть римляне не такие суеверные, как другие окружающие их народы, но увидеть несущихся воинственных ангелов многим будет некомфортно.

Мы прошили насквозь уже идущих в атаку на болгар римлян. Тут же, к в бой вступили, ранее ушедшие подальше, гунны — началось избиение остатков римского отряда. Я вычленил его командира, направился к нему; тут же возле меня оказались двое моих телохранителей. Но я хотел сам сразить этого предателя.

Я не сразу понял, что это будет Анастас: вот почему он полтора месяца назад так спешно уехал? Вот почему увёз с собой почти всех римлян, оставляя тут только лишь пару десятков, словно бы отправляя их в заложники? Теперь мне всё было понятно.

Стоя в стременах, вытягиваюсь немного вперёд, направляю своё копьё в грудь противнику.

— Хрясь! — раздаётся хруст: копьё ломается, но наконечник бьёт в грудь Анастаса.

Этот негодяй вышел сражаться в доспехах, которые я ему подарил. И копьё не пробивает брони, но удар был столь мощным, что Анастас, совершив кувырок через себя, падает на землю.

— Взять! — кричу я, показывая рукой на предателя…

В это время авары, опомнившиеся, попробовали нас атаковать, но уже стройные ряды пехоты выходили из крепости. А когда авары поняли, что их скрытое оружие — византийцы, видимо, на которых кочевники уповали как на сокрушающую силу, — повержено, то они вновь побежали.

Уже через час был Военный Совет. Да, Суникас и хан Аспарух погнали свои отряды преследовать аваров. И это было правильно. И я даже отправил своих тяжёлых конных, чтобы они поспособствовали окончательному разгрому аварского войска.

Но вот с другими командирами нужно было разговаривать. Незамедлительно. Уже завтра нам нужно выходить и громить известное, разведанное стойбище аваров. Только так мы должны теперь, когда их войско потерпело поражение, наносить тот самый сокрушающий удар — беспощадный, сжигая и уничтожая всё. Порабощая их детей и женщин.

Жестоко? Но это война. Она не бывает справедливой, честной, гуманной. Это война — это кровь, слёзы, бесчестие одних и попытки быть честными других. Но проигрывает часто тот, кто стремится быть честным, жалеет, останавливается и не добивает врага. А противник неизменно бьет в спину.