Получается, что я создал что‑то вроде мощнейшей по нынешним временам государственной корпорации тяжёлой промышленности. И взял вопрос распределения инструментов и орудий труда в свои руки. Считаю, что это очень удачное решение. Таким образом я ещё больше усиливаю свою власть, ведь от лояльности ко мне сейчас зависит то, насколько будут развиваться славянские роды. Ведь в родах идет недостача кузнецов, они вынуждены брать мои орудия труда. Да и у нас лучше выходит ковать, в мануфактурах, с обилием железа.

Когда была посевная — а она, в принципе, ещё и не закончилась — ко мне прибывало немало представителей от других родов. Они смотрели, что и как происходит. Удалось сделать десять плугов с колёсами для более лёгкой вспашки, и эти конструкции были оценены всеми по достоинству. Ведь достаточно даже одной кобылы. Нет? Так и два мужика потянут.

Косы, которыми некоторые косили траву ещё в том будущем, что я покинул, также заменяли десять работников с серпами. Да и серпы мы изготавливали куда как более качественные.

Кроме того, мы наладили производство сельскохозяйственных топоров, двуручных пил, ножовок, рубанков. Последних, конечно, немного, так как для двуручных пил нужна сталь такого качества, которую было бы даже грешно тратить только на хозяйственные нужды. И всё же в каждом роду теперь по одной пиле — и это значительно облегчает труд.

Что же касается вооружения, то копий мы наделали уже более четырех тысяч штук. Учитывая, что каждый род отправлял своих воинов уже с метательными короткими копьями, безоружных к нам вовсе не приходили. Иные так и снаряжали всем родом неплохо, порой и с кольчугой приходили. И все равно, не было того одоспешенного войска, добиться чего я желал.

Конечно, краеугольным камнем были доспехи — вот их изготовлять было куда как сложнее. Да и хорошие мечи… Их производство требовало не только мастерства, но и огромных затрат. Каждый клинок, каждая пластина брони добывались упорным трудом, и я знал: именно они станут залогом нашей будущей победы.

Кстати, по большей части мы сейчас делаем образцы клинков, подобные тем, что появятся в XVI веке, — с такой гардой, чтобы надёжно защищала кисть. Некоторые, как я, стали предпочитать тяжёлые шпаги — они дают преимущество в силе удара, хотя и уступают в манёвренности. Но вот с холодным оружием всё равно дела обстоят плохо.

Даже при том, что только на производстве вооружения работает больше ста кузнецов — и это не считая тех работников, которые занимаются исключительно выплавкой железа, — удалось изготовить всего лишь сто пятьдесят сабель и два десятка тяжёлых шпаг. Качество пока оставляет желать лучшего: клинки порой получаются хрупкими, а лезвия быстро тупятся. Но мы учимся, и с каждым месяцем мастерство растёт.

— Скажи, мой антский друг, — обратился я к Хориву, пристально глядя ему в глаза. — Когда от твоего племени придут ко мне кузнецы? Железо мы выплавляем намного больше, чем успеваем ковать из него оружие. У нас была договоренность.

Заметил, что Анастас наострил уши. Да, знаю, что он и его люди рыскают повсюду, пытаясь понять, как же мы можем производить такое большое количество железа, как устроены наши производственные мастерские, которые, возможно, сравнимы только с имперскими.

Хотя, навряд ли мы уже достигаем такого уровня производства, как в Империи. Не по технологиям — нет, наши методы даже проще, эффективнее — а по масштабам. Ведь в Восточной Римской империи кузнецов и мастеров на порядок больше, чем во всех славянских племенах вместе взятых.

— Я тебе не сказал, но они шли следом за мной, но медленно, потому я обогнал их на три дня, — ответил Хорив, нервно теребя край плаща. — От антов придёт к вам шесть десятков и четыре кузнеца. От сердца отрываю, — он посмотрел на меня вопрошающе. — Ну ты же обещал, что половину от того, что они произведут, ты будешь пересылать мне.

— Я от своих слов не отказываюсь, — твёрдо ответил я. — Но и ты должен понимать, что вооружаемся мы все — в общем союзе. Ты признал мою власть над собой, потому я не выделяю тебя и не ставлю ниже, чем любые другие главы родов склавинов.

Это моё заявление было очень политическим. Я сделал паузу и обвёл взглядом людей, которые меня окружали. Нет, особого протеста я не увидел. Тем более что и до этого говорилось: княжество Славия — это надплеменной союз, это государство!

Так что кто бы в него ни входил — из тех, кто владеет словом: склавины ли, венеды ли, или анты — все они приходят под мою власть, и ко всем к ним я должен относиться одинаково.

А вот что касается уже других племён, которые не владеют словом — тех же гепидов или болгар… Сперва они должны научиться разговаривать на славянском языке. Многого прочего не требую — кроме того, что все должны уважать богов друг друга и обычаи друг друга, обращаться ко мне за судом.

Между прочим, гепиды также уже посматривают в нашу сторону. Весть о том, что славины отбились от кочевников и не выплатили им ничего, напротив, принуждают болгар к неравноправному союзу во главе со славянским князем… Эти новости разлетаются повсеместно, словно искры от костра в ветреный день.

И теперь я жду большое посольство от венедов и гепидов. У них есть территориальные споры, у них вековая вражда. И я, как третейский судья, призвал их к переговорам. Тем более что венеды мне тоже нужны — и от них я хотел бы взять воинов для противостояния аварам. И чем отплатить, ну пока они не вошли полноценно в Союз, найду.

— Теперь самое важное, — сказал я, выискивая глазами Однорукого.

Вот не приживается к этому мужику никакое имя. Как называли его все Одноруким, так и продолжают. Причём этот уже немолодой мужичок, невысокого роста, с морщинистым лицом и пронзительными глазами, обладал очень сильным характером и стал уважаемым человеком в наших краях.

Да, главное решение по распределению продуктов питания принимаю я. Но распорядителем является Однорукий — и этим весьма качественно пользуются. Правда, с моей подачи. И что бы я ни сказал, как бы я ни поступил, он делает то, что требуют обстоятельства.

Например, если род горитичей — один из достаточно сильных родов склавинов — попросил дать им немного больше продовольствия и выделить два плуга вне очереди, Однорукий это сделал. Но в таком случае горитичи прислали в войско сразу шесть сотен своих воинов — причём не только недорослей, как это делают многие, а вполне опытных охотников и бойцов, участвовавших в междоусобных войнах.

— Вспаханных полей много, — говорил Однорукий под восхищённое качание голов многих присутствующих. — Почитай, если сравнивать с прошлым годом, так в десять раз больше. Поля удобряли. Скоро собирать озимые, и, судя по всему, зерно будет наливное — урожай, может, и в три раза превзойдёт прошлогодний.

— С теми удобрениями и с той неплохой зимой со снегом, которая была, урожай озимых должен быть не менее чем в восемь раз больше, — несколько приземлил его оптимизм я.

Урожайность даже в этих местах, казалось бы весьма неплохих для сельского хозяйства, составляла в лучшем случае «сам-пять» или «сам-шесть». Однако, учитывая, как некачественно обрабатывалась земля, как плохо она удобрялась и как всегда высаживали культуры на одном и том же месте, ещё можно удивляться, что урожаи вообще были сносными.

Конечно же, с моим приходом ситуация должна была резко измениться. Во‑первых, был введён строгий налог на золу: каждый дом, каждая хата, где топились печи‑каменки (а не такие добротные кирпичные печи, как у меня), должны были сдавать золу в общее пользование. Для подготовки удобрений.

То же самое было и с навозом. Хотя чаще навоз и мочу животных, как и отходы жизнедеятельности человека, сбрасывали в селитрярные ямы. Кстати, считаю, что год прошёл — и уже пора бы пробовать использовать селитру. Тем более что Анастас привёз с Сицилии серу — вернее, конечно же, купил её для меня в Константинополе. Пороху быть!

И это была ещё одна из причин, почему я оттягивал войну. Залить всё славянское население нынешнего времени кровью — это не самая мудрая политика с моей стороны. Нам нужно не просто победить, но и оставить серьёзный генофонд, сохранить армию, чтобы кто‑то другой, пришедший на место аваров, не смёл нас подчистую.